Ван Хорн пристально всматривался вперед, но мешали заросли, и он так и не смог в первое мгновение заметить то, на что указывал матрос. Но тот не стал тратить время на разъяснение, а торопливо, почти бегом, устремился вперед. Двое других последовали его примеру. Вскоре они увидели то, на что указывал их более наблюдательный товарищ, и остановились, как вкопанные. Перед их взором находилась хижина. Но если на берегу, там, где было найдено множество скелетов с «метками», они уже видели то, что когда-то, вероятно, было хижиной, настолько разрушенной она была, то здесь хижина поражала своей ухоженностью. Складывалось такое впечатление, что если в ней сейчас никто не живет, то было это относительно недавно. Во всяком случае, сохранилась она отлично. Правда, этому способствовало и то, что находилась она как бы в самой скале, вернее, в своеобразном углублении расщелины, образованной причудой природы в основании окалы. Стало быть, над хижиной находился некий полуколпак-козырек, который защищал это пусть и ветхое, но явно добротно сделанное сооружение, защищавшее от ветра я дождя.
Искатели сокровищ в волнении переглянулись. Молчание не было нарушено, каждый думал об одном и том же, и это читалось в прыгающих от возбуждения искорках радости в их глазах, По логике событий, уже нужно было бы продолжить путь и поступить так, как подсказывала ситуация, но следопыты все стояли и стояли, разглядывая не только саму хижину, но и все вокруг нее: а вдруг будет замечена какая-нибудь деталь, которая сможет помочь поискам? Наконец, молчание было нарушено:
– Быть мне мерзавцем, если это не хижина того англичанина, послание от которого мы выловили в море.
– Думаю, да! – Поддержал его ван Хорн. – Смотри, как добротно все сработано. Видно, что строилось надолго, на года. Да и у того, кто строил, времени было предостаточно, чтобы все это соорудить. Смотрите, вон на то место с выжженной землей, на котором не растет трава. Видимо, он там сотни раз разводил костер и готовил себе пищу. А посмотрите, сколько мелких косточек, по-видимому, птичьих, валяется вокруг.
– Точно! А я и не обратил внимания. А вот и черепаший панцырь валяется. Видимо, и черепашьим мясом питался.
– А почему бы и нет? Ну да Бог с ним – и с мясом, и с черепахами! Чует мое сердце, что в этой хижине мы найдем разгадку к тому, что мы ищем. Или, на крайний случай, какую-нибудь зацепку, пусть тонкую, но ниточку, ведущую к сокровищам.
– Твои бы слова да до Бога, капитан! Ну, что? Заглянем вовнутрь?
– Ха! Спрашиваешь! Да я сгораю от нетерпения сделать это!
– И я тоже.
– И я…
Троица дружно, фактически одновременно, словно в военном строю, шагнула к хижине. У самого входа двое матросов слегка замялись, то ли в нерешительности, то ли дипломатично давая своему капитану право быть первым в этом деле. Чем он и воспользовался.
Первое, что сразу же бросилось в глаза всем троим, это лежащий на грубо сделанной деревянной кровати-настиле человек, который впрочем, никак не отреагировал на приход неожиданных гостей, поскольку, видимо, спал. Но это, опять-таки, «сразу», поскольку уже в следующее мгновение гости увидели, что хозяин хижины более чем неживой: его останки являли собой нечто среднее между скелетом и высохшей мумией. Подойдя ближе, троица убедилась, что в первоначальное заблуждение их ввела довольно хорошо сохранившаяся одежда этого человека. Только очень внимательно присмотревшись, можно было предположить, что ткань изрядно истлевшая и при первом же прикосновении может рассыпаться как труха, но в целом все держалось вместе: и одежда, и обувь, и даже головной убор, которым была прикрыта голова. При этом складывалось такое впечатление, что в этой одежде несчастный никогда не ходил, а только лишь надел перед смертью, настолько безукоризненной она выглядела даже сейчас.
Троица подошла еще ближе к постели несчастного, и к столу, грубому, самодельному, который стоял тут же, рядом с кроватью. В глаза ван Хорна тут же бросились лежащие на столе письменные принадлежности, тетрадка аккуратно уложена по краю среза стола в левом крайнем его углу, а главное, лежащий посреди стола пожелтевший от времена лист бумаги, на котором виднелись записи. Этот лист, а вернее, эти записи, сразу привлекли внимание капитана, и он тут же шагнул к столу и склонился над ним. Ощутив прилив волнения от предчувствия того, что эти записи, возможно, прольют свет на интересующую их тайну, ван Хорн даже снял шляпу, положил ее рядом на стол, не обращая внимания на то, что она непременно испачкается в обильном слое пыли, укрывшим столешницу, осторожно сдул пыль с пожелтевшего листа и принялся читать:
