— Карту? Нет. Я же её не в кармане, как ты глаз, таскаю. А в тайничке, что баба моя в рукав камзола вшила. — Он взял из рук онталара карту и пенал. Сложил всё и спрятал гораздо ловчее, чем доставал.
«И взаправду протрезвел!»
— Раз мы теперь компаньоны, хочу дать тебе одну вещицу. На удачу.
Между бровями Вейзо пролегла недоумённая складка. Нэл опустил голову и снял с шеи подвеску на шнурке, протянул ему.
— Древесная кошка? — покрутил на ладони подвеску онт. — Ты же «Медведь» вроде? — Он ткнул пальцем в клановое тиу на внутренней стороне Нэлова запястья.
— Брата это. Бери. Трэд, полагаю, был бы не против.
Вейзо надел самоа и хоть внешне был совершенно спокоен, внутри него снова ожил образ Трэда и его отца. Он никогда не думал, что ему может стать так тоскливо, но вот же стало.
— Нет.
— Бери!
— Как скажешь, Нэл, как скажешь. Спасибо. — Лицо Вейзо скривилось от невесёлой улыбки. Он понял, что срочно должен всё обдумать в одиночестве. — Мне надо отлить, — сказал он и вскинул вверх два пальца — Два вайру нам, — крикнул трактирщику за стойкой. — Не скучай, Нэл, я скоренько.
— Четыре вайру! — встрепенулся брилн и подмигнул Ктырю: погуляем, мол, ещё!
Вассега Лосу, он же Крэч Древорук, изнывал от морской болезни: его ломало, волнами накатывала дурнота, кишки в животе извивались и скручивались в кольца, будто разъяренные змеи. Несчастный феа лежал, укрытый по подбородок шерстяным покрывалом, с белой повязкой на голове и смотрел то на светлячковый светильник, висевший под потолком, то на паутину в углу и деловито суетившегося паука на ней. Паук был красивый: антрацитово-чёрный, с длинными мохнатыми лапками. Он сидел не шевелясь у истока паутины, занимавшей угол и часть стены, и, видимо, тоже разглядывал феа и, возможно, тоже признавал его нестандартную красоту.
— Ой-ой-ой! — простонал Крэч.
«Вот и смерть моя пришла, — думалось ему. — Это конец. Великая тьма заволакивает мои глаза. Она, как этот паук, ждала, притаившись…»
За дверью раздался глухой хлопок. Крэч насторожился.
«Вторая дверь, наружная», — отметил он.
Скрипнули половицы — кто-то осторожно крался.
Вялые руки и ноги почти не слушались Крэча. Он собрал волю в кулак и, приподнявшись на локтях, прохрипел:
— Стой, кто идёт?
— Я это, Вассь.
— Акимошка, друг мой, — Древорук уронил голову на жёсткий соломенный тюфяк и облегчённо выдохнул. — Ты пришёл попрощаться?
Гость кивнул, пододвинул к кровати табурет, поставил на него миску с дымившейся рисовой кашей, отвернулся — начал перебирать склянки на прикроватной тумбе, на свет оценивая количество оставшихся в них зелий.
— Хорошо что ты пришёл! Я умираю, — с тяжким вздохом Крэч коснулся плеча Акимошки рукой. Чуткие пальцы ощутили, как дёрнулись плечи друга. — Поплачь, поплачь, друг мой. Мне пора уходить. Тэннар Великий зовёт меня, я слышу его голос: «При-и-йди, при-и-йди в мои объятия, лучший из моих сынов!» — шепчет мне мой повелитель. — Крэч смотрел на кашу и глотал слюнки. Жёлтый, в цвет Лайса, кусочек масла лежал на рисовом взгорье и, плавясь, стекал вниз золотистыми ручейками. — Уже иду, мой повелитель. Мысленно отвечаю ему, — и без того слабый голос Крэча скакнул ввысь, делаясь ещё жалостливее: — Я иду к тебе! Иду в благословенную страну Гимкиорию.
Если бы Древорук смог увидеть лицо Акимошки, то понял, что тот не рыдает, а давится смехом.
— Куда?
— В Гим-ки-ори-ю, — раздражённо отчеканил Крэч. — В объятья старины Тэннара. — Какое-то время он разглядывал паутину в углу и попавшуюся в неё муху. «Вот и я, как эта несчастная, пойман в паутину судьбы, вынужден болтаться в этой лодке».
— Сделай-ка свет поярче. Плохо мне — темнота давит.
— Куда ярче, Вассь? Это же светлячковый светильник. Горит, как горит.
— Вот вы дремучие: двенадцатый век от Аравы на дворе, а вы всё над светляками глумитесь! Масло, что ли, на Ганисе перевелось?
— Нет. Полно его. От этих и света куда как больше, и глаза не болят. Ни запаха тебе, ни гари. И дешевле, и безопаснее. Где ты видел, чтобы на кораблях масляными светильниками пользовались? А потом — какие светляки, Вассь? Ты что? Светлячковыми их по привычке называют, потому как похожи они на те древние, с настоящими насекомыми… Я думал, ты знаешь. В этих давно какая-то алхимическая бурда используется. Это, брат…
— Вот что, — зарычал Крэч, пытаясь приподняться и сесть. — Иди ты… философ!
— На вот, кашки поешь, — примирительно предложил Акимошка.
— Ничего не хочу!
— А я-то, дурак, думал, мы с тобой по кружечке вайру на берегу опрокинем. Подплываем уже к Таррату.
— Я умираю! Понимаешь? — продолжал канючить Крэч. — Умираю! А ты мне про светляков талдычишь! Дошло, дурья твоя башка?!
— А-а, теперь дошло!
— Ой, не будет больше дружка твоего! — запричитал он, смодулировав ещё на терцию. — Не будет боле Вассеги родненького! Иди ко мне, сиротинушка, обнимемся!
— Я тоже один раз чуть было не окочурился, — серьёзно проговорил Акимошка, уютно устраиваясь с ногами на сундуке. — Было, значит, дело близ Крионто. Зафута тогда нажарила мне грибов, что я в лесочке насобирал…
Древорук обмяк и с предсмертным стоном повалился на тюфяк.
