— Эт мы щас поглядим, — зеленобородый вышел вперёд, воинственно выставил кирку. — Ой, — вдруг оступился он. Сделал широкий шаг и чуть не грохнулся в грязь. Устоял, опершись на кирку. Но уже на следующем шаге подвернул другую ногу и снова (вот ведь чудо) устоял. А на следующем шаге опять…
— Отойди, Дууд, — оттолкнул его плечом, спешащий следом здоровяк. Но поскользнулся сам и растянулся, ткнувшись носом в грязь. — Ну мы тебе сейчас, — забулькал он, почему-то решив, что Левиор виновен в его и брата неустойчивости.
И правильно, надо сказать, решил.
Ещё двое братьев неожиданно для себя обнаружили, что почти по колени ушли в землю.
Зеленоволосый тем временем так и брел, спотыкаясь будто калека, матерясь и усердно сопя носом, с трудом отдирая от земли подкашивающиеся ноги.
Левиор приободряюще улыбнулся Кинку, подбросил посох и крутанул им, выписав в воздухе свистящую восьмёрку.
— Так нам уйти или остаться?
— Идите с Гальмонорокимуном, брат. Идите, прошу, — заверещал папаша, сообразив что нарвались они не на того кого надо.
— А добро? — глумливо вопросил Кинк. — Оставить или забрать?
— Сука! — прохрипел зеленобородый, валясь от изнеможения на землю так и не дойдя до Левиора каких-то пару шагов.
Остальные стоически молчали.
— И помощь моя не требуется? — спросил Левиор.
— Спасибо, брат, — устало выдохнул отец семейства, — сами как-нибудь управимся.
Зеленобородый уже рычал в бессильной злобе и рвал пожухлую траву руками.
— И вам спасибо, — Левиор отложил посох и начал собирать вещи, — пусть Великая Рыба будет к вам благосклонна.
…Они ушли. Левиор так и не отпустил братьев-нуйарцев и их папашу, решив, что такое хамло надо приручать к хорошим манерам и недолговременное (дней так с пятóк) заточение под открытым небом пойдёт им только на пользу.
То, что эти люди сотворили с их бывшим убежищем, постоялым двором назвать было трудно. К старой крытой дранкой лачуге аккуратно вписанной в склон горы, была пристроена ещё одна — свежий камень и солома на крыше резко контрастировали с рыжиной и серостью старых. Добавились навес со столбами, сарайчик и открытая конюшня. И вывеска — на деревянной доске три жирные сходящиеся внизу линии и надпись, настолько кривая, что суть мог понять даже тот, кто и читать никогда не умел: «Куриная лапа», и ниже мельче, но от того не ровнее: «еда и постой».
«Чем сделали, тем и обозвали», — мысленно фыркнул Гейб, и густо схаркнул под ноги на белый отмытый дождями лошадиный череп.
Из оцепенения его вывел окрик, он же обнадёжил что всё не так уж и плохо.
— Не верю своим глазам! Гейб, Ваграут, и ты к нам! А чего один? Опять пожадничал?
— Что? — он завертел головой.
От серых палаток, рядком вставшим вдоль речки к нему топали двое: Паре Черныш и Гильни…
«Корс кажется, — попытался припомнить полное имя второго Гейб, — ага, Гильни Корс, точно так. Свои это уже хорошо».
Первого он видел последний раз года три назад, здесь же, со вторым был знаком совсем слабенько, но теперь был рад и ему.
— Ты погляди на него, Паре, — растянул губы в улыбке Гильни, — он же совсем ничегошеньки не знает! Он случайно здесь.
Гейб обнялся с Паре, пожал руку Гильни Корсу.
— Что происходит? — спросил. — Я тут осенью неделю жил, ни одной живой души не было.
— Вот-вот. Тишина была — сдохнешь и землицей ни кто не присыплет, а теперь… Идём, горло прополощем, там всё тебе и расскажем.
— Внутри кто?
— Свои все, или почти свои. Не переживай, сулойам здесь пока ещё не объявлялись.
— А должны?
— Куда без них в таком-то деле. Со дня на день ждём.
— Ты серьёзно?
— Идём уже, сейчас всё расскажем, не переживай.
Небольшая комнатка порадовала свежестью и неожиданной чистотой: несколько столов, скамейки и стойка из оструганных досок, большой свежесложенный каменный очаг. Не считая их троих и трактирщика за стойкой, пять человек народу. Вот Жон Сова — ему Гейб прошлым летом проиграл в иссальские листы двух своих лучших тяргов. Вот братья Вирис: Линго и Джори, и Сен Одноусый, с ними три года назад пять недель в пустошах провели, Сен тогда чуть ноги не лишился. А это сам Эррэ Бон по прозвищу Белый паук, куда же без него, отвечает на кивок Гейба двойным нуйарским касанием — сперва лба, а за ним подбородка.
— Одиннадцать недель тому назад, — упреждая вопросы, издалека начал Паре. — Объявился в Казараме один вильник, не наш из ниогерских нуйарцев. Кутил неделю, да так бурно, будто последний день на этом свете живёт, а потом ещё неделю «звенел», что цеп на твоей деревяшке знаменитой. Платил за всё золотыми империками справно и вовремя, в том, думаю не его заслуга, а хозяина тамошнего кабака была. Но как грится, сколько верёвочки не виться, а конец всегда отыщется, на каком-то этапе кутежа и распутства денежки у вильника подзакончились. И выложил он тогда перед хозяином трактира самородок золотой с яйцо куриное. Вот такой, — Паре продемонстрировал размер самородка, — весом на полсотни имперских.
— А потом ещё один достал, поболе, — на полтораста монет. — Гильни начал разливать ниогерское по кружкам. — И песок ещё, в мешочке.
