Картер подумал: «Я чувствую себя превосходно». Он стоял у себя в кабинете, перелистывал страницы с нелепыми замыслами, чувствовал себя
Хотя…
Картер взглянул в окно: зеленые листья и цветы жасмина трепетали на ветру. В кабинете стояла подзорная труба на подставке, раз и навсегда закрепленная в одном положении: Картер держал ее направленной на здание газеты «Трибьюн». Во время войны газета в приступе оптимизма воздвигла шестидесятифутовую мачту для дирижаблей. Свое видение светлого будущего она изложила в специальном иллюстрированном выпуске, где были монорельсы, мосты через залив, туннели, поезда и подземка. Опережая время, «Трибьюн» даже арендовала крыши домов и украсила их рекламой, которую увидят лишь будущие воздухоплаватели.
Проект разделил судьбу многих оклендских муниципальных прожектов; мачта стояла без дела, рекламу на крышах давно забыли. Однако Картер по-прежнему трижды в день смотрел на юг, на здание газеты – не прилетел ли цеппелин. В лучшем случае ему удавалось увидеть ворону.
Он снова взглянул в трубу. Пустая мачта. Можно вот так стоять и смотреть: со временем найдут его скелет, оплетенный диким виноградом. «Надо же! – скажут люди. – Неужто это Картер, тот самый фокусник, который однажды показал оригинальную иллюзию?»
Он взял телефонную трубку – неуклюжую, черную, похожую на подсвечник.
Через мгновение бодрый голос ответил:
– Джеймс Картер.
– Младший братик Великого Картера?
– Чарли!.. Не похоже, что ты звонишь с корабля.
– Я выполнил маленькую иллюзию подмены.
– Где ты?
– В Окленде.
– Мы с Томом четыре месяца пробыли в Европе, только что вернулись и думали, ты загораешь в Греции.
– Знаю. Джеймс, выгляни в окно. Кто-нибудь стоит на улице, изо всех сил стараясь казаться незаметным?
Секундное молчание.
– Исключительно благообразный молодой человек смотрит на мое окно. Пригласить его на чашку кофе?
– Он из Секретной службы и еще не получил отбой.
– Что такое пишут в газетах про тебя и президента?
– Джеймс, мне надо тебя увидеть.
– Отлично. Я привез из Европы мелкие подарочки, да и счета неплохо бы подбить. Мадам Зора, например… – Джеймс начал что-то говорить о ее требованиях, доли в прибылях, процентах по векселю. Однако Картер почти не слушал. Его взгляд снова остановился на портрете с чертями; он присел на корточки и, придерживая трубку плечом, разорвал обертку.
– Прости, Джеймс, – перебил он. – Помнишь мой портрет с чертями?
– От Отиса? Мы заплатили по восемь с половиной центов за экземпляр, и ты считаешь, что один из чертей советует тебе застрелиться. Этот?
– Думаю, один из чертей нашептывает мне замысел новой иллюзии.
– Не удивлюсь. Какой-нибудь из трюков Селбита?
– Я задумал новую иллюзию. Мою собственную.
Молчание в телефоне – только треск и вой разговора через залив.
– Я серьезно. Оригинальный эффект. Совершенно новый.
– Очередная версия в духе «Она не умерла»?
– Нет, нет. Прости, что заставлял тебя тогда слушать эту ерунду. Нет, хорошая иллюзия. Наконец.
Пауза. Затем осторожно:
– Приходи, поговорим, Чарли. Сегодня в восемь. Нет, в девять. Принеси мне итальянский батон.
Картер положил трубку, еще раз взглянул на причальную мачту и потянулся к галстуку, висевшему на подзорной трубе. С какого-то времени младший брат начал вести себя, как старший, и это неприятно. Одной рукой завязывая галстук, он другой рукой набрал номер на втором аппарате, новом, позволяющем, что существенно, не прибегать к помощи телефонистки.
– Алло?
– Цветочный магазин? Это Чарльз Картер.
Голос – явно не из цветочного магазина – отвечал:
– Мы продолжаем искать, мистер Картер. Цветов, которые вас интересуют, пока нигде нет.
– Вы везде смотрели?
– В округах Сан-Франциско и Аламеда – везде. Как раз сегодня утром закончили поиски. Нигде цветов под таким названием нет. Мы проверили все магазины.
Картер подумал, что человек, которого он ищет, может остановиться не в гостинице, а в пансионе.
– А питомники?
– Их тоже. Мистер Картер?
– Да?
– У вас исключительно своеобразный вкус – никто больше не интересуется этими цветами.
Превосходная новость.
– Спасибо. Продолжайте искать.
Спустя пару минут Картер сложил в кожаную сумку кое-какие инструменты, журнальные вырезки и легкий перекус, вышел из дома, сел на трамвай и доехал до конца Пьедмонт-авеню. Слева была каменоломня, справа – настоящий цветочный магазин: «Надгробные венки». Впереди лежало кладбище.
Оно было большое, зеленое, не тесное; у входа за отдельными заборами хоронили бедных, евреев, китайцев и португальцев. Дальше начинались холмы и тропки, вьющиеся меж прудиков и родников. Тихий холмик, усаженный лилиями – символ чистоты, – предназначался для некрещеных младенцев, а лощина – для испанцев, которые хотели лежать лицом к родине предков. Платаны и эвкалипты шелестели листвой, что должно было навевать размышления.
