Пылкие слова, лившиеся из юных уст, как из рога изобилия, неожиданно закончились, словно кто-то перекрыл источник. Саломея всё ещё не двигалась и смотрела на сестру в упор. Зато Нино, облегчив душу, принялась настороженно кусать губы – ведь, кажется, только-только поняла, что натворила.
Она дала Шалико слово, что будет молчать!.. Он доверился ей, а она обещала ему! Она же обещала…
А что теперь будет делать её сестра? Как она воспримет все эти безрадостные вести? Жестоко! Действительно жестоко открывать Саломее правду сейчас, когда она выглядела такой счастливой. Но ведь жить в бесконечной лжи – тоже не выход! Разве не об этом она говорила Шалико?
– Откуда… ты знаешь? – спустя время выдавила из себя её благородие. Голос зазвучал хрипло, но не дрожал. Нино спрятала глаза в пол.
– Откуда, я тебя спрашиваю? – наконец сорвалась даико, выпуская наружу истинные чувства.
– Шалико, – тихонечко всхлипнула княжна. К горлу припал комок. – А ему рассказал Пето Гочаевич, когда они ходили все вместе в трактир. Твой муж выпил и…
Гордая горянка жестом остановила сестру, а та без труда позволила себя заткнуть. После всего сказанного ни одной из них не хотелось говорить.
– Даико! – с надеждой позвала Нино, но Саломея не откликнулась и неторопливо покинула кабинет.
***
На ту встречу Давид шёл с тяжёлым сердцем. Никогда прежде он не чувствовал себя столь несчастным, как после ссоры с младшим братом. В глазах Шалико сквозила такая боль, что ему, как офицеру и человеку чести, захотелось взять в руки дуэльный пистолет и выстрелить себе в висок. Неужели именно он заварил всю эту кашу? Неужели он стал причиной открытого разочарования дзмы? Он – старший сын семейства, гордость родителей, истинный кавказский джигит, которого не раз ставили в пример отпрыскам других семей?
По поводу себя он больше не обольщался, а голос совести, поразительно похожий на голос Шалико, не затихал в голове ни на минуту. Да, он знал, что проявил себя как слабый человек, который никогда и ни за что не боролся. Он показал себя безвольнее, чем можно себе представить. Чем он
Когда-то безответные чувства к Саломее Джавашвили были, пожалуй, единственным огорчением его жизни, которую другие назовут блестящей. В ней имелось всё: слепое обожание семьи, безграничное внимание женщин, уважение сослуживцев, расположение начальства… всё это теперь ускользало сквозь пальцы, но кого он мог винить, кроме себя? Судьба подарила ему всё, о чём только можно мечтать, а он просто взял и… низверг себя до уровня Пето Гочаевича. Вай, вай, вай!..
Но от признания собственной вины разве легче? Разве теперь, посыпая голову пеплом, повернёшь время вспять?
– Сакварело, – с нежностью окликнул он возлюбленную, бережно отложил ключ от подсобки на тумбочку и прошёл вглубь помещения. – С тобой всё в порядке?
Она стояла к нему спиной в полутьме и, обхватив себя руками, о чём-то размышляла. Лёгкое освещение от оконца сверху придавало ей вид падшего ангела, откидывавшего светлую тень. На спине не хватало только чёрных крыльев!..
Предчувствуя беду, его сердце неистово забилось, будто кролик в клетке. Неужели?!.. Сейчас окажется, что он был ещё и трусом!
Саломея не отвечала, и тогда он на свой страх и риск приблизился, приобнял её за талию и поцеловал в щёку. От этой искры разгорелся целый огонь.
– Даже не думай об этом! – Она вспыхнула, будто заснувший вулкан, и дёрнулась в сторону, горячо всплеснув руками. Её глаза горели точно так же, как и глаза Шалико во время той злосчастной ссоры. Столь явное сравнение довольно быстро донесло до него: это конец всему.
– Кому ты собирался подарить внуков? – прыснула она ядом, истерично рассмеявшись. – Или, правильнее сказать, «сделать»?
Лейб-гвардеец бессильно прикрыл веки, с трудом удержавшись на ногах. Ну конечно же! Он мог бы заранее предугадать, что его тайна, которую случайно разгадал Шалико, совсем скоро дойдёт и до Саломе. Если дзма узнал – значит, знала и Нино, а этот чертёнок, как известно, никогда не умел держать язык за зубами…
– А Пето у тебя не спрашивал, как обстоят дела? Продвигается ли «производство»? А быть может, это за него уже сделал Георгий Шакроевич?
Даже побои и розги в кадетском корпусе Давид терпел с большей мужественностью, чем слушал теперь эти упрёки от любимой женщины, видел её ненависть и презрение и ещё яснее ощущал свою ничтожность. Для мужчины – для офицера! – нет большей пытки, чем выносить всё это.
«Для мужчины и офицера? – усмехнулся в мыслях голос брата. – А ты заслужил, чтобы тебя так величали?»
– Саломе, – произнёс он вяло и облизнул потрескавшиеся губы. – Ты ведь знаешь, что я люблю тебя. Все эти дрязги никогда не имели для меня значения. Всё это неважно!
