«Всё, что у меня есть, – это социализм и политическая борьба, и я буду бороться за них до конца своих дней, – устало вздохнул сидзе. – Вы, ваше сиятельство, слишком изнежены и избалованы, чтобы это понять!»
Как он сам до этого раньше не догадался? Вано – лишь изнеженный и избалованный щёголь, который тотчас же позабыл свои увещевания о холостяцкой жизни и преданности друзьям, как только вертихвостка вроде Катеньки заюлила рядом. Ах, ну конечно же! Ходить за юбкой ведь приятнее, чем бороться за свои идеалы, пусть эта борьба порой и окрашена кровью!
Пожалуй, и Резо таким был, раз размяк и позволил так просто подмять себя под тёщу и её многочисленную свиту. И этот товарищ тоже безоговорочно выбыл из игры. Не надо отдельно говорить с этим слюнтяем, чтобы предугадать его дальнейшую судьбу: уедет в Тифлис, будет всю жизнь плясать под армянскую дудочку, а сын скоро «заджанкает» и ни слова не будет знать по-грузински. Но кто останется с ним бок о бок, плечо к плечу? Кто останется верен делу точно так же, как и он сам?
– Папочка! – Азиз дёрнул за широкий рукав отца, когда процессия подошла к специально подготовленному месту на кладбище, а кто-то из материнских родственников участливо прижал его к себе. – Я не хочу покидать Ахалкалаки! Не хочу!
По глазам друга Пето видел ясно: решение уже было принято.
***
Тот священник, что вёл траурную церемонию по усопшей Наринэ Арменовне, привлёк всеобщее внимание своей хлопотливостью. Ни от кого не скрылось, что он очень старался поскорее покончить с этой печальной и удручающей частью своего дня и приступить к его более приятным мгновениям. В двенадцать часов пополудни его ждали в маленькой церквушке на окраине Ахалкалаки, которую две молодые души, венчавшиеся тайно, подобрали специально, чтобы не привлекать к себе внимания. Церквушка смотрелась бедно и давно не реставрировалась, а крыша осыпалась и требовала покраски, но эта неброскость придавала ей особый шарм в глазах влюблённых. Даже здешний священник, не очень известный в узких кругах, в связи с недавними событиями был нарасхват, и поэтому запаздывал.
Внутри было сыро и безлюдно. Когда Тина и Игорь зашли внутрь взявшись за руки, их мгновенно охватили светлая грусть и поразительная покорность судьбе. Они неторопливо двинулись вперёд, минуя бесчисленные ряды сидений, а княжна перекрестилась возле иконы Девы Марии. Юноша огляделся по сторонам, поставил свечку Николаю Чудотворцу и тяжело вздохнул, выжидательно посмотрев на двери. Колокола снаружи зазвенели.
– Ты уверен, что еврейская фамилия не вызовет вопросов у святого отца? Может, она уже вызвала, поэтому он и не идёт? – неуверенно спросила Тина, когда Игорь приблизился, взял её за руки и с нежностью поцеловал их. – Чего доброго, ещё откажется нас венчать!
– Любимая, – умиляясь подобным нетерпением, заверил её жених, – еврейская фамилия ничего не значит. Я – православный, и мои родители – тоже. В чём же беда?
– Ах, я не знаю! – искренне призналась невеста, но, видя его спокойствие, немного утешилась. – Тревожно что-то.
Игорь широко улыбнулся, когда она затопталась на месте, мучаясь от неведомых предчувствий. Когда она так волновалась и суетилась, его сердце переполнялось столь большим теплом, что он и сам себя не узнавал. Она много и часто переживала по пустякам, но при этом очень быстро успокаивалась, когда он заверял, что не видел никакой проблемы. Такие моменты и его самого делали невероятно счастливым. Столько пользы он, оказывается, мог приносить, столько смысла в чью-то жизнь!.. Правда, стоит признать, что сейчас её нервозность была вполне объяснима. Не каждый день ведь выходишь замуж! А уж тем более за человека, которого наверняка не примут твои родные.
Жизнь, конечно, непредсказуемая штука. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь никому не нужный оборванец, сменивший с десяток детских приютов до совершеннолетия и из стольких же сбежавший, встанет перед алтарём под руку с княжеской дочерью? Неплохой психолог, он знал наверняка: люди станут болтать о них, и довольно много. Назовут его альфонсом, бессовестно пользовавшимся наивностью юной девочки, вскружившим ей голову с надеждой сесть на шею её отцу и в ус потом не дуть. Всем будет невдомёк, что Тина, пожалуй, нуждалась в нём даже больше, чем он в ней. Разве кто-то из этих кумов пёкся о ней по-настоящему, когда позволял себе такие изречения, что она даже сравнивала себя с чудовищем? И ведь теперь именно ему придётся бороться с последствиями этих бездумных острот, именно он исправит ситуацию, которую другие допустили по глупости, бестактности или ещё чему – бог им судья. Но пусть они теперь только посмеют осуждать Тину или его самого за их выбор! Сами ведь говорили, что улицу не так-то просто выветрить из человека, который провёл там всю сознательную жизнь. Вот и узнают, насколько это предположение верно!
