– Вы вдвоём просто невыносимы!.. Я бы никогда не дошёл до такой жизни!
Столь короткие, но довольно заметные всплески нарциссизма у Шалико всегда умиляли его домашних, хотя в такие моменты он становился довольно острым на язык. Вано не стал исключением и, чтобы больше не испытывать терпение друга, решился прийти к нему на подмогу.
– Что любезные братья Циклаури обсуждают узким кружком? – заголосил юный Джавашвили, непринуждённо вмешиваясь в их разговор. – Уж не Нино ли Георгиевну?
– Раскусили, ваше сиятельство! Раскусили, – без обиняков признался Сосо, обрадовавшись его появлению. – Ваша сестра сегодня покорила моё сердце!
– Что ж, – холодно ответил ревнивый старший брат, не сводя глаз с Шалико. – С этим вам, милый князь, не ко мне, а к моему отцу. Мы – люди подневольные!..
Эта довольно неприятная для двоих из четверых беседа прервалась, когда заиграла кадриль и Сосо во второй раз увёл Нино танцевать, опередив в этом своего двоюродного брата. Давид исчез в толпе так же внезапно, как когда-то присоединился к ним, и в итоге Вано остался стоять в стороне вместе с младшим Циклаури.
– Ладно, не расстраивайся ты так, – участливо подбодрил он приятеля. – Этот франтик быстро ей надоест. Нино ветрена, но не глупа. Поверь мне! Уж я-то знаю!
– Генацвале, – еле слышно прошептал Шалико, и из-за гремевшей в зале музыки он его еле услышал. – Скажи, ты узнаёшь эту вещицу?
Вано будто огнём обожгло, когда друг детства опустил руку в карман брюк и достал оттуда… перстень!
Молодые люди посмотрели друг на друга в упор, и один ужаснулся, прочитав в чересчур осознанных глазах другого
– Я никому не скажу, – без тени улыбки на лице проговорил юноша, а его серьёзный вид по-настоящему вселял уверенность. – Обещаю тебе, дзма.
На мгновение весь мир вокруг перестал существовать: и весело танцевавшие пары, и громкие хлопки, и хохот публики. Всё смешалось перед глазами, и лишь свист в ушах заглушал все остальные звуки. Несколько секунд они стояли, не шевелясь и не моргая, пока Шалико не вложил в полураскрытую ладонь Вано перстень и не позволил себе улыбнуться:
– Спрячь, а то увидят.
Он так и сделал, не желая испытывать судьбу, и облегчённо выдохнул.
– Спасибо, дзма! Но как ты… как ты только?!..
– Как-нибудь расскажу. Обязательно… ты веришь мне?
Эта фраза прозвучала, будто божье знамение, – ведь сразу же после неё по рядам танцующих прошёлся трепетный шёпот, резко стихла музыка, и все разом посмотрели на двери, когда мажордом отворил их, пропуская вперёд незваных гостей.
– Пето Гочаевич Ломинадзе, – зазвучал за спиной до боли знакомый, с армянским акцентом голос. – Мы пришли задержать вас по подозрению в государственной измене и нарушении морального спокойствия граждан Ахалкалаки.
Вано обернулся, словно во сне, узнав злосчастного станового, который успел изрядно потрепать им нервы в деле с покойным Славиком. Вслед за вальяжно прошедшимся по зале Арсеном на приём, как к себе домой, ворвались ещё и сотские, а замыкал процессию другой пристав – городской, – что приходился становому родственником.
– Живее, живее! – кричал подчинённым Айк Вазгенович. – Что вы плетётесь как сонные мухи?
– Ахпер джан35, – мягко осёк его становой. – Не горячись.
Айк замолк, а из-за угла вышел старый князь Джавашвили, пока этого ещё не успел сделать Пето.
– Друзья, это, должно быть, какая-то ошибка. – Георгий из последних сил защищал честь своего дома. – Какое отношение мой зять может иметь к марксистам?
Несмотря на шок и удивление на его лице, Вано неожиданно осознал, что отец мог бы захотеть, чтобы Пето запрятали далеко и надолго. Ах, да он наверняка только об этом и мечтал!
И ведь не только он… об этом могла взмолиться и Саломе!.. И даже Давид!.. А что он сам?
С одной стороны, Пето – друг, боевой товарищ и соратник, а с другой… причина, по которой любимая сестра страдала пять с лишним лет. Так… каковы же его ощущения? Хотел ли он этого? Больше «да», чем «нет»? Больше «нет», чем «да»?
– Определённо, имеет, Георгий Шакроевич, – усмехнувшись, заспорил Арсен Вазгенович. – Вы удивитесь, но тот труп на приёме – тоже дело его рук.
Дамы ахнули, кавалеры нахмурили лбы, а Вано услышал, как кто-то из гостей со вздохом предположил, будто балы у Джавашвили всегда не к добру. Однако он не нашёл в себе сил осечь их, когда Пето всё-таки вышел на зов приставов в центр залы. Его лицо было беспристрастным, как сама смерть, но руки… заметно тряслись.
Все расступились, пропуская виновного вперёд, и тогда они с Шалико очутились в большой близости к армянским братьям.
Стояла гробовая тишина, поэтому, когда становой приблизился к Пето, все услышали, как застучали по паркету подошвы его туфель.
