Лыжники шли не по дорогам, более того, всего дважды их видели и пересекали. Коген уверял, намекая на шпиль Карбон, что ориентир в Махакаме потерять сложно, поэтому с пути они не собьются. Шли через светлые долины и душистые хвоей леса, быстро и гладко скользя по снегу, изредка снимая лыжи, чтобы пойти по траве и земле. На следующей остановке после разговора спутников о соглядатаях, ведьмак соорудил себе из еловых веток «хвост». По задумке, он должен был плестись за хозяином и подметать борозды лыж, но хвост оставлял на снегу ещё больше следов и иголок, да и хозяину с ним было жутко неудобно. До следующей остановки изобретение доехало лысым, и было выкинуто, зато всех повеселило.
Стоянки троица делала часто, но короткие — чисто отдышаться. Говорить могли только на них, но старались не засиживаться. На очередном привале Коген отважился спросить, о чём думал пол дня:
— Расскажите всё-таки, а как вы познакомились?
Обращался он скорее к Лайке, потому что хотел получить песню, а не ответ в одно предложение. Жаль, без музыки. Эльфийка так крепко приучила окружение к постоянно играющим на фоне и не очень гуслям, что без них было в воздухе пустовато, а Лайка казалась не Лайкой.
— Да, — скрипнул ведьмак, между глотками нового эликсира, — как там дело было много лет назад?
Эльфийка уселась поудобней, поправляя юбку, демонстративно откашлялась. Марек закрыл глаз, расслабился, спокойно принимая поднявшийся к горлу ком и давление в сердце. Лайка запела:
— Стоял тёмный день для кота и сороки, лил ядом невидимый дождь,
Кап-кап с острия, кап-кап с оперенья — в крыльях сороки дрожь.
Холод в лапах кота, холод в глазу, идёт он по мрачному следу,
Был бой, было лихо, другой, старый кот — читает, что след поведал.
Марек нахмурился, не открывая глаза. Слишком легко в голове рисовалась картинка.
Коген напрягся. Он хотел милую хмельную историю из таверны, а вместо этого очередной ведьмачий мрак подкараулил его из-за угла.
— Пахнет смертью в тоннеле, пахнет смертью из клюва, кап-кап — тихо слышит кот,
Мягкие лапы кладёт на камень, сам серебро достаёт.
Обнажает блестящие когти, шипит, готовится в лихо вцепиться,
Поворот, а над трупом не лихо совсем — грязная в крови птица.
Кыш, сорока, ты здесь не причём, — рычит кот — а птица не с места.
Я со старым котом до конца, — кричит птица, — я сорока — кошачья…
— Ох, мать, извини, погоди… Я не этого ожидал…
Эльфийка мягко улыбнулась на растерянный взгляд краснолюда.
— Я-то думал, — хрипнул ведьмак, оживая, стряхивая напряжение, — мы, — кхм, — познакомились в корчме.
— А мы и познакомились в корчме. После того, как встретились над трупом Ыйангыра и пошли запивать обиду.
Повисла тишина. Марек лениво поднял голову. Слишком медленно, почти театрально. Лицо его взбухло от эликсиров, но ничего не выражало. Только оголённые зубы стиснуты были до хруста.
— Ну да. Ну да, точно. Ты ведь его убила тогда, да? Его же мечом?
— Что? Нет, что ты. Я оказала ему милосердие.
— О БОГИ.
— Ведьми́на жизнь, Когенчик.
— Кошмар! Мне срочно нужно послушать сказок про… про… не знаю, цветочки!
Эльфийка ударила по воздуху над животом, не найдя струн.
— Ой. То есть слушай!
И Лайка спела Когену про цветочки, которые тоже пели, только на луну. Потом, правда, кто-то срезал их коготком, но закончилось всё хорошо: их подарили принцессе, и с тех пор цветочки пели для неё по ночам.
— Барды, правда, не досказывают, — вклинился в историю Марек, — что принцесса обезумела без сна, стала страшной неврот…
— Принцесса с тех пор под солнцем спала, — перебила Лайка. — Кроватью ей стала дневная трава.
***
Луна давно сопровождала шествие, и теперь к ней присоединились первые звёзды. Начинало темнеть, а троица всё шла, заметно замедляясь и растягивая остановки. Устал даже привыкший к лыжам краснолюд, не говоря об эльфийке с ведьмаком. Первая еле двигалась, а второго перестали спасать эликсиры — с некоторых пор он мучался как минимум одышкой.
— Ещё немного, братки! — вздохнул Коген, когда лыжники вышли на дорогу.
Самый свежий не иначе как дневной след на ней читался легко: копыта двух мулов, а за ними полосы саней в направлении, которым вёл Коген.
Яр слышал, что идут они последние несколько минут не втроём — четвёртая тень следовала в отдалении, кралась среди толстых крон лесного массива. Невидимая для краснолюда и эльфийки, ведьмаку, напичканному уже начавшими отпускать стимуляторами, она рисовалась чётко. Зверь крупнее лошади ступал по-кошачьи мягко. Зверь, потому что пах шерстью и лесом, потому что медальон в его сторону не дрожал. Зато волновалось ведьмачье чутье. Похоже ощущалась близость двимерита, только острей и неприятней: чуть спирало в темени, будто к коже прижали палец и повернули.
Марек нарушил цепочку и, обогнав Лайку, подкатил к Когену.
— Ког, — хрипнул он, не отпуская слухом причину возбуждения. — Нет, не тормози. Иди. За нами увязался ярчук.
— Кто?
— Ярч… Дирус, кажется, вы зовёте их дирусы.
— А-а. Не боись, они только выглядят страшно. Нелюдей не трогают.
— Просто преследуют?
— Обычно… нет… Ты ж ведьм, не знаешь, что ли? — Коген опасливо понизил голос.