Он был вылитая краснолюдка, с такими же задорными глазами, только тёмно-зелёными. И в отличие от её туго заплетённых, его виски были выбриты.
— Я-то думал, ведьмаки покрепче будут!
— Да, чо-та его даже эльфийка перепила…
Лайка выдала победную партию, нелюди расхохотались.
Ведьмак и правда чувствовал себя скверно: сердце стучало до боли учащённо, в голове скомкали лист железа, глотку давило. Пора выпить Белого Мёда. Марек обнаружил под собой и Лайкой все вещи.
Бард уже вовсю наигрывала громкую мелодию в тандеме со свистуном за поводьями. Нелюди на мулах раскачивались и подвывали мычанием.
Марек, ведомый нехорошим предчувствием и ошмётками припоминаний вчерашнего вечера, полез в карман штанов.
Пальцы нашли на кусок пергамента.
***
Страшный грохот разносится по двору. Звон. Звон. Звон: под окнами Новрогов завёлся пономарь. Жуткие крики присоединяются к шуму, будто отрыгивает драконид, пытаясь, судя по всему, орать похабные песни. К рыку добавляются девичьи верещания, хрюканья, чирикающий хохоток. Дунн вскакивает, чуть не падая с кровати, — треск дерева окончательно будит его.
— Лежать! — командует он через сон жене, привставшей на перинах.
Судя по звукам, во дворе дракон совокупляется с принцессой, и госпоже Новрог такое видеть не обязательно. Дунн распахивает окно и воет от ярости: первое, что он видит — поваленный, поломанный в трёх местах новёхонький забор.
— Блядские черти! — орёт краснолюд, захлёбываясь гневом. — Что творится!
Под домом его беснуется конь: бьёт копытами воздух, гарцует, ржёт испуганно и хрипит. На нём еле держась скачет девица, путается в волосах, визжит и смеётся. Конь носится по участку, сшибая молодые яблоньки, топчет грядки. Звон. Звон. Звон: это человечья тень, почти невидимая на фоне земли, бьёт половником по кастрюле.
— Иду за топором, гады! — кричит Дунн и скрывается в черноте окна.
В дверях он появляется уже с топорищем в крепких кулаках. Три пары глаз домочадцев опасливо вырастают в окошках.
— Но! — звон, звон, звон. — Нам фольхо фпфофить! — сипит тень, вооружённая кухонной утварью. Блестит в темноте рыжий глаз.
— Ведьмак! Сучий потрох, бухой припёрся что-ли!
Наездница заливается смехом, но тут же пищит в панике.
— Хфо буфой, я?! Обфжаефь рыфаря!
— Я те щас покажу рыцаря, будешь знать, как заборы ломать!
Краснолюд несётся с необычайной прытью на гогочущего ведьмака, но тот, даже пьяный в сапог, не уступает в ловкости: парирует кастрюлей.
Краснолюдский топор застревает в мягком металле, и хозяин его тут же получает половником по лбу.
— Фпахойна!
Дунн рычит обиженно и разъярённо, но в голове его вдруг разливается покой. Маслятся зелёным светом радужки глаз. Тело приятно, но напряжённо каменеет от головы до пят.
— Говофи, хахой дофогой шфли кфафнолюды на Мафакак… Махафак… Ты понял, хофочфе, — ведьмак рыгает. — Изфиняюсф.
— Да на… на северо-восток шли… По тракту на… на… на Разван… Тока не доходя свернут… у… у дуба горелого…
Ведьмак замечает крохотную фигурку в дверном проёме.
— О! Булощка! Хренделёх! Дафай кафту нефи!
— Что?! — мямлит Коржик.
— Кафту, бхя, дафай. Йовфа из Яфспофа!
— Но…
— ДАФАЙ, МАВОЙ, ПОХА Я ДОБФЫЙ.
Звучит это так зловеще, будто рычит пенистой пастью волк, и Коржик с визгом исчезает в темноте. Вместо него из дома вылетает краснолюдка с клеймором и молодой краснолюд с метательным топором.
— Бхяха-хуха!
Ведьмак ретируется, вскакивая на старого коня, спокойно стоящего всё это время в стороне. В окне второго этажа появляется Коржик.
— Дафай! — кричит ему ведьмак.
Карточка летит из окна, крутясь в воздухе так долго и медленно, что нарушитель спокойствия успевает отразить пару ударов меча и увернуться от свистящего по его шею топорика.
Хватает карту, помяв в кулаке.
— Вайка, бефым! — хрипит он девице, которая уже почти угомонила своего жеребца.
Струящийся девичий хохот разливается по ночной дороге, накрывает гогот ведьмака, пока они несутся прочь на северо-восток.
***
Два коня мирно шли на привязи за обозом. Марек узнал только одного — своего чёрного Когтя.
— Лайка, это твой конь? — указал на вторую, буланую лошадь.
— Со вчерашнего вечера мой, — спела Лайка в такт музыке, невинно улыбаясь.
— Ага. Угнали, значит.
— Два конокрада — ведьмак и эльфийка! — заголосила вдруг Лайка.
— Ты чё, тихо!
— Два конокрада — ведьмак и эльфийка! — повторила краснолюдка. — Встретили как-то обоз краснолюдов!
— И с тех пор идут вместе, песни поют! — подхватил второй нелюдь.
— Два конокрада — ведьмак и эльфийка, берегись, краснолюд — мулов тоже крадут! — закончила Лайка.
Компания затеялась хохотом. Марек решил прилечь обратно.
***
— О! Флыфышь, Вайка! — кричит Яр. — Пешни!
— Я тебя не понимаю! — смеётся Лайка, перекрикивая топот лошадей.
Марек напрягается, разминает мышцы лица, которые ещё работают.
— Песни, Ва… Лайка! Из лесу!
Всадники тормозят. Подлесок поёт краснолюдскими голосами: кто-то из них тщетно пытается тянуть высокие ноты, но звучит это скверно. Никого, впрочем, не смущает — пошляцкие человечьи песни этим, как и чем-либо другим, не испортить.