Между волком и трупоедом (удивительно, но совсем не благоухающим) ведьмак заметил странного шарлея. Стало ясно, о чём ругались боболака с низушком пару минут назад. Раскрашен шарлей своеобразно: его мелкие зубы гримёры-шутники обвели красным обручем, изобразив недостающие губы. На каменном кокошнике нарисовали огромные глаза с безумными зрачками-спиралями. Лицо изукрасили на манер ковирских немых шутов с бледной кожей и красными кругами щёк, а всё тело исполосовали, изромбили радугой, впрочем, уже полустёртой.
Кукуй вымученно вздохнула, случайно кинув в сторону шарлея взгляд, забубнила неразборчиво что-то об алкоголиках, тунеядцах и художниках. Перед новой дверью остановилась.
— Значит так, в трхупошную я вас не пущу. Гоза, следи, чтобы эти ничего не трхогали. И ничего не трхогай, млякс, сам.
— Будет!
Кукуй повернула длинную ручку и потянула железную дверь на себя. Ведьмака обдало холодом, хотя и в предыдущих комнатах было не сильно теплее, чем на улице. Его грубо втолкнули и дверь за ним захлопнули.
Вспыхнул белый огонь в желобе вдоль стен, окольцевал змеёй комнату. Небольшая по сравнению с двумя предыдущими залами, она имела низкий (по канонам высоких рас) потолок и пол из плитки. К стенам примостились железные столы, а выше полосы освещения, поблёскивали ряды инструментов, не сказать, чтобы все медицинские. Холодом веяло от второй двери напротив той, что вошли ведьмак с боболакой.
Кукуй стянула с себя дырявую пижаму, топорща блёкло-чёрную в проплешинах и седых клоках шерсть. Скинула куда-то в угол и юкнула в мясницкий (или докторский) передник. Подцепила задней лапой один из столов и подтянула — он тоже был на колёсиках — в центр комнаты. Сама отошла к умывальнику сполоснуть руки.
— Ложись.
— У меня только рука.
— А у меня только один стул. Ложись.
Марек лёг на низенький стол.
— Мне, вообще-то, можно просто иглу с ниткой дать.
— Ага, и чем ты ими будешь упрхавлять, млять? Железками?
Марек поднял правую руку. В последние полчаса он совсем забыл о протезах, хотя они неприятно давили на пальцы, привлекая внимание уже какой день подряд. Культи в их объятиях пульсировали и ныли, как давно не делали. Сейчас же ведьмак почти этого не чувствовал.
— Я уже зашивался этой рукой. И даже без железяк.
— Лежи уже, талант хрхенов.
И талант лежал, глядя, как орудует по живому мастер мёртвого.
Боболака развернула ошмётки плаща, пропитанные кровью, вязко хлюпнувшие, неохотно отходя от плоти. Откатилась на стуле к стене и сняла с него трубку, направила на рану. Повернула краник в основании, и вдруг из трубки хлынула струя воды.
— Ай, блять, — процедил Яр, когда слишком сильный напор приподнял отходящий кусок мяса.
— Обычно мои пациенты не блякают, но тебе рхазрхешаю.
Боболака оглядела пациента, куда грязнее её обычных, и направила поток ледяной воды ему в лицо. Он принял покорно, хоть и сжал живые остатки морды. Кукуй хмыкнула, когда половина грязи с ведьмака не сошла, потому что была не грязью, а обычным его цветом кожи и шрама под эликсирами.
— Ведьмак, а? — Марек отплевался и открыл было рот, но боболака опередила. — А хули я спрхашиваю, не знаю, что ли? Ведьмак.
Кукуй осмотрела посеревшую разбухшую руку и принялась цеплять коготками осколки кости, что не вылетели из-под напора воды, и выкидывать их на железное блюдце под столом.
— Как же, ватф, так? Ведьмак — а взялся колдовать на дирхуса?
— Я ничего о дирусах не знаю. Нет их давно в Северных.
— Вот оно как. Ты тогда вообще рхекорхды бьёшь, смотрхю. Перхвый ведьмак в Махакаме, ещё и последний, кто с дирхусами подрхался. Дуборхылые рхекорхды, конечно, зато все — тебе.
— Неужто в Махакаме не было ведьмаков?
— Не было. Может, на Фест Эля, только, прхиползали — не знаю. Надеюсь, млять, у тебя всё получится с этой дурхацкой кархточкой. По-моему, ты заслужил новую только тем, что прхолез в Горху.
Боболака изучила чистую рану. Пощупала кожу вокруг.
— Это некрхоз, или норхмальный ведьмачий цвет?
— На грани.
— Хуй поймёшь, отрхеза́ть или нет.
— Нет, ткани в себя придут.
Кукуй развела порванные мышцы. Надавила на отходящую кость. Марек впился зубами в остаток губы, выдыхая ноздрями-щёлками. Обычно он легко, когда требовалось, задвигал боль на задний план, но сейчас не получалось. Эта боль будто сопротивлялась ментальному воздействию. Боболака взялась за скальпель.
— Обезбол весь скульпторхы пожрхали, так что дерхжись, талант.
И прежде, чем ведьмак успел среагировать, полоснула. Марек дёрнулся, зашипел, но руку его удержали на столе цепкие коготки, а лезвие уже делало несколько новых надрезов в других местах.
— Я, — кхх, — надеюсь, Коза тебе сказал, что я не новый экспонат, а гость?
— От, сука, будешь прхичитать — ёбну чем-нибудь, и на спящем зашью. Хотя соломой дырхки тебе набить — тоже идея неплохая, спасибо, что подкинул.
Ведьмак закряхтел, глядя как железные щепки оттягивают рану, раскрывая шире. Кажется, над ним происходили вещи, каких в жизни он больше не увидит. Наука, которую Северные не увидят ещё долго.
— Ты что, — кхх, — знаешь, зачем я тут?