Мухин встает и вырубает квадромузыку. Он садится к роялю и играет. Под его пальцами рождается высокая, чистая и торжественная мелодия. Пауза. И вдруг слух режут какие-то мелкие, торопливые и даже немузыкальные звуки. Снова пауза. И вновь — мелодия, сильная, возвышенная, одухотворенная. Она нарастает, набирает силу, стремительно движется к своему апогею и… обрывается на самой высокой ноте.
— Что это? — неожиданно хриплым голосом спрашивает Корытов. — Кто это написал?
— Эта вещь еще не закончена, — осторожно опуская белую крышку «Стейнвея», говорит Мухин, — я не знаю, что дальше.
— Это… это… («Это — наша жизнь?» — хочет спросить Корытов, но не решается).
— Да, — спокойно отвечает Мухин.
Мухин преподает в консерватории. И еще он ведет хор в детском саду. В школе Мухин обучает подростков основам слесарного дела, на дому дает уроки математики и химии. Он не отказывается ни от какой работы: лудит, чинит, переписывает ноты, копает землю (в специальных перчатках — бережет руки!), печатает на пишущей машинке. Мухин содержит жену и двоих детей. Жене Мухина двадцать четыре года, и она не работает.
Корытов пересаживается ближе к Мухину. Морщась, они берут по бокалу с подноса и, не морщась, съедают по куску лимона.
— Временами я превращаюсь во льва, — вдруг признается Корытов.
— В жизни это иногда необходимо, — говорит Мухин. — Главное — никогда не расстраиваться!
Сам Мухин никогда не р а с с т р а и в а е т с я — не мельчит. Максимум того, что он может себе позволить, — это раздвоиться. Когда он чувствует, что не успевает — не успевает справиться со всей накопившейся работой, решить наболевшие семейные проблемы, воплотить то, что уже обдумано, — Мухин раздваивается. Один Мухин терпеливо воспитывает детей или у в е щ е в а е т жену (жена Мухина любит красивые вещи), другой в это же самое время разучивает с дошколятами новую песню композитора Шаинского, разгружает вагоны или принимает экзамены у абитуриентов.
— Вчера в восемь вечера видел тебя на озере, — сообщает, например, Мухину встретившийся знакомый. А через несколько минут другой знакомый говорит ему, что был вчера в восемь на мухинском выступлении в филармонии.
И то, и другое — правда.
Раздвоившийся Мухин не может иногда принять самостоятельно верного решения — все-таки силы распылены, — и тогда один Мухин звонит другому по телефону.
— С кем это ты там? — интересуется из соседней комнаты жена.
— Да так, сам с собой, — рассеянно отвечает Мухин и тут же, спохватившись, начинает плести, что звонит ему сейчас старинный приятель Андрей Мурай, известный, кстати, поэт-пародист, ужасно смешно пишет…
Разумеется, об исключительной способности Мухина никто не знает. И только жена, смутно чувствуя что-то, говорит иногда настораживающие слова о какой-то мухинской «половинчатости».
Сегодня Мухин пока не раздваивался — в этом не было необходимости.
«Передо мной — цельный человек», — думает о Мухине Корытов.
В комнату возвращаются Скориков и Рыльский. Раздавленный впечатлениями Скориков что-то невнятно бормочет.
— Неужели вы прыгаете дома со старым парашютом? — удивляется Рыльский. — Я уступлю вам свой парашют, абсолютно новый, ни разу не надеванный.
Мухин ест кусок лимона и морщится.
— Ложись! — вдруг истошно кричит Рыльский и с мгновенно побелевшим лицом ничком бросается на пол, успевая прикрыть руками голову.
Через открытое окно в комнату влетает молоток и, никого не задев, беззвучно тонет в толстом ковре.
— Опять Птурский? — вяло интересуется Мухин.
— Кто же еще? — поднимаясь и поднимая молоток, говорит Рыльский. Он подходит к окну и выкидывает молоток обратно. — По два раза в день наловчился.
Скориков и Корытов удивленно смотрят на Рыльского.
— Пенсионер у нас во дворе, — объясняет тот, — бывший чемпион, метатель молота. Сейчас силы уже, слава богу, не те, а без любимого увлечения не может, вот и кидает молоток.
— Однако, друг мой, у тебя становится опасно! — решительно заявляет Мухин. Он встает, потягивается, хрустя костями. — Есть у меня один знакомый — Лампадьев. Можно двинуть к нему. Но предупреждаю: живет на краю города.
— Вот и отлично! — радуется Рыльский. — Поедем на лошадях… Сейчас велю камердинеру подать костюмы для верховой езды…
— Пусть вызовут машину, — мягко просит Мухин и поднимает с пола свой чемоданчик.
Солнце зашло. На смену зною опустилась вечерняя прохлада. Полчаса езды на роскошном лимузине — и вот они уже у дома Лампадьева. Дом деревянный, большой приусадебный участок. Хозяин открывает им калитку.
— Как жизнь? — спрашивает у Лампадьева Мухин.
— Жизнь — отличная! — отвечает Лампадьев.
Лампадьеву шестьдесят лет.
Это крепкий, румяный человек с аккуратно зачесанными седыми волосами и проницательными глазами-щелочками под широкими кустистыми бровями. Он стоит у высокой, обитой железом калитки и внимательно разглядывает гостей. В руках у него двустволка.
— Ты, кажется, новую пару канареек приобрел? — спрашивает Лампадьева Мухин. — Покажи их нам. Да и остальных тоже.
Лампадьев переминается с ноги на ногу, пощелкивает затвором.
