— Это мои друзья… ручаюсь, — шепчет ему на ухо Мухин.
— Ладно, — решается Лампадьев, — сейчас, только собак запру.
Они проходят на участок. Участок большой. Везде — колючая проволока. За ней — грядки, теплицы. На грядках — помидоры.
— С дорожки не сходить! — резко командует Лампадьев. Скориков вздрагивает, Рыльский хватается за сердце, да и остальным мужчинам явно не по себе. В грядках натыканы таблички. «Осторожно — мины!» — выведено на них по трафарету.
— Мальчишки вокруг — сущие бандиты! — сквозь зубы цедит Лампадьев. — Это вынужденная мера…
Они минуют сторожевую вышку с прожектором, бункер (там хранятся уже собранные помидоры) и входят в добротный двухэтажный дом с узкими окнами-бойницами. Можно перевести дух.
Канарейки у Лампадьева замечательные. У них в доме отдельная комната. Все птицы очень крупные и здоровые. Они чинно сидят в клетках и сыто посматривают на вошедших.
— Ах вы, мои ласточки! — умиляется им Лампадьев. — Ну-ка спойте нам песенку! — Но канарейки молчат.
— Не знаю, что и делать, — жалуется Лампадьев, — я им каждый день пластинку с канареечным пением ставлю, а они все равно не поют.
— Помнится, ты рассказывал, что они у тебя помидоры едят? — спрашивает Мухин.
— Едят, едят! — веселеет Лампадьев. — У меня такие помидоры, что даже канарейки едят… Ну ладно, пойдемте в горницу!
Лампадьев — первый год на пенсии. Начинал он свою трудовую деятельность на заводе. Завод был небольшой и выпускал фарфоровых слоников и копилки для монет. Лампадьев освоил обе специальности. Работу на производстве Лампадьев долго и успешно совмещал с учебой, а потом, получив диплом, и сам стал преподавать в вузе неточные науки. Говорили, что экзамен сдать ему невозможно. Видимо, это все-таки было преувеличением, так как большинство студентов вуз все-таки заканчивали. Жена Лампадьева жила с ним, пока не подросли оба сына. Когда же они выросли и уехали в другие города, она собрала свои вещи в узелок и ушла. Лампадьев оформил все необходимые по разводу формальности и пригласил одну из своих студенток пересдать экзамен у него дома. Студентка была крепкая, широкая в кости и пригодная для труда по дому и на приусадебном участке. Не смея поднять глаза на преподавателя, она что-то беспомощно лепетала. Лампадьев встал, запер дверь на два оборота ключа и плотно задернул занавески на окнах. «Паспорт у тебя с собой?» — спросил он у нее через час. Паспорт оказался в сумочке. Они вышли из дома, сели в автобус, доехали до ЗАГСа и зарегистрировали свои отношения. «Жаль, бидончика не взяли, — сказал на обратном пути Лампадьев, — могли бы заодно керосина купить…»
Мужчины сидят за столом в просторной, чисто убранной комнате. Перед ними — миска с помидорами (чуть перезрелыми), шматок сала (Лампадьев недавно приговорил кабанчика), вдоволь меду (у Лампадьева — небольшая пасека). В центре стола — высокая, доверху наполненная оплетенная бутыль (за домом у Лампадьева — артезианский источник).
— Фотографии, что ли, вам показать? — спрашивает Лампадьев.
— Конечно, конечно, покажите! — хором отзываются мужчины.
Лампадьев достает из большого кованого сундука большой кованый альбом.
— Вот, — протягивает он карточку, — смотрите. Моя матка.
Мужчины почтительно склоняются над фотографией и тут же недоуменно переглядываются. На фотографии очень крупно заснята пчела.
— Умница она, — не замечая замешательства гостей, говорит Лампадьев, — царица всей пчелиной семьи. А вот, — протягивает он другое фото, — Ферапонт, уродился у меня пять лет назад. Три килограмма шестьсот граммов весил… Фаддей и Фемистокл — прошлого года, эти — по два с половиной потянули.
Уже не удивляясь, мужчины рассматривают цветные изображения чудовищных помидоров рядом с крошечной (для сравнения) спичечной коробкой. Далее следуют художественно выполненные фотопортреты кабанчика (покойного), коровы с теленком, сестер-овечек, семьи волкодавов и, конечно же, всех канареек по очереди. Лицо Лампадьева мягчает, и он без разбора пускает по кругу все новые фотографии.
— А это кто? — вдруг спрашивает Корытов. В руке у него изображение немолодой бедно одетой усталой женщины с двумя грустными ребятишками на коленях. Ребятишки очень похожи на Лампадьева — можно было и не спрашивать.
— Отдайте! — вырывает у Корытова из рук фотографию Лампадьев.
Гости чувствуют себя неловко.
— Ну, мы пойдем, пожалуй, — говорит за всех Мухин, — спасибо тебе, Иероним. Пора и честь знать.
— Погодите. — Лампадьев о чем-то размышляет. Сегодня ему что-то не хочется оставаться в этой комнате одному. — Тут неподалеку человек один забавный проживает — Глузмант фамилия. Спать ложится аж под утро — все бессонницей мается. Гостей любит. Можно к нему двинуть.
«Конечно, двинем!» — радостно думает Скориков. Ему хочется, чтобы этот полный впечатлений день не кончался.
«Можно и двинуть», — думает Корытов.
Согласен и Рыльский. И только Мухин мнется. Ему тоже интересно пойти к незнакомому Глузманту, но ведь дома ждут жена и дети. Что ж, выход из положения у Мухина имеется.
