— Подождите меня, — просит он и, подхватив чемоданчик, быстро выходит. В сенях Мухин торопливо вынимает из чемоданчика шерстяную вязаную кофту, джинсы, яркий шейный платок — все точь-в-точь как на нем. Несколько натренированных движений — и Мухин раздваивается. Один Мухин (чуточку побледневший, но в темных сенях этого не видно) стоит одетый, другой (тоже бледный) — голый и поеживается от вечерней прохлады.
— Ну что же ты? — говорит одетый Мухин голому. — Быстрей одевайся. Поедешь домой!
— А почему опять я? — не соглашается голый. — Я тоже хочу к Глузманту!
— Господи! — восклицает первый Мухин. — Какая разница! Хочешь — езжай к Глузманту ты!
Первый помогает второму повязать платок, и один из Мухиных (какой — уже неизвестно) неслышно выскальзывает наружу.
— Ну, я готов, — говорит Мухин, появляясь в комнате. Голос у него стал потише — оно и понятно.
Все поднимаются и идут к выходу, но сталкиваются в дверях с молодой женщиной в большом каштановом парике. В руках у нее пустые корзины. Это жена Лампадьева, та самая, что так успешно сдала когда-то экзамен, а теперь целыми днями торгует на рынке помидорами.
— Мухина на улице сейчас встретила, — говорит она мужу и тут же осекается, видя Мухина среди гостей.
— Сегодня ты дежуришь на участке! — бросает ей Лампадьев. — Я ухожу. Не забудь включить прожектор.
Мужчины гуськом выбираются на сельскую улицу. Уже довольно темно, но кое-где горят фонари. Корытов вынимает из сетки смятый пиджак и надевает его. Идти им недалеко — к первому же кирпичному городской постройки дому.
Лампадьев звонит в одну из квартир первого этажа, и вот они уже у Глузманта.
— Как жизнь? — кричит ему в ухо Лампадьев.
— Что ты кричишь? — удивляется Глузмант. — Я же не глухой!
Глузманту семьдесят лет.
Он одет в потертую вельветовую куртку и полосатые пижамные штаны. Глузмант опирается на палку. У него гладкая блестящая лысина, обрамленная венчиком седых волос, мягкий взгляд больших карих глаз и привычка не отрываясь смотреть в глаза собеседнику.
Глузмант рад гостям. Он по очереди жмет всем руки, пытливо оглядывает каждого.
— Чай, — говорит Глузмант, — мы сейчас будем пить чай!
Гости впритирку рассаживаются на небольшой кухне. Глузмант торопливо убирает со стола обрезки материи, большие портновские ножницы, утюг, какую-то незаконченную выкройку. Взамен них появляется вазочка с диабетическим печеньем, баночка с вареньем на ксилите, блюдце с творогом.
— Иголки все убрали? — прищурившись, спрашивает Глузманта Лампадьев.
— Иголки? — переспрашивает Глузмант и тут же отпускает необычайно остроумную шутку про иголки.
Гости весело смеются и тянутся к старинным чашкам. Быть может, кто-то из них предпочитает чай покрепче, но вполне можно пить и такой. Дело не в чае.
— Это — изумительный портной! — говорит о Глузманте Лампадьев, схлебывая горячую жидкость с блюдца. Глузмант машет на Лампадьева руками, но тот продолжает тему.
— Моисей Потапович, — обращается Лампадьев к хозяину, — я давеча у вашего дома автомобиль приметил с французским номером. Никак, опять к вам Диор приезжал?
— Опять, опять! — кивает Глузмант. — Который раз уже приезжает. «Как, — спрашивает, — вы такую уникальную строчку на брюках делаете? У меня не получается». — «Очень просто, Кристиан, — отвечаю, — вот посмотри». Ну и показал… А что мне — жалко?
Гости весело переглядываются, а Глузмант вдруг издает какое-то напевное восклицание, вскакивает и быстро семенит к холодильнику.
— Ай, как я мог забыть? Он столько привез, а мне — нельзя. Пропадет, испортится! — И Глузмант начинает передавать на стол коробки и банки с яркими иностранными наклейками.
— «Лягушачьи лапки в бургундском», «Омары в прованском масле», «Спаржа консервированная», — переводит Скориков, — «Лак для волос», «Новейшее средство от москитов», «Пилюли для мужчин»…
Гости смеются до слез. Вместе с ними смеется хозяин.
— А телефончик Диора не дадите? — не выдерживает Скориков.
— Как не дать, как не дать, дам, конечно. — И Глузмант достает из кармана пижамных штанов записную книжку и перелистывает ее. — Так… Дианчук… Дибуновский… магазин «Диета»… Дорфман… Ага, вот Диор. 226—73—48.
Скориков нервно вскакивает и тянется к телефону, но Глузмант его останавливает.
— Это не здесь… Это у него в Париже телефон такой. А в Париж, молодой человек, лучше звонить из своей квартиры. Достойный человек всегда звонит в Париж из своей квартиры. — И Глузмант подмигивает гостям.
Все, кроме Скорикова, громко смеются.
— Жену не разбудим? — спохватывается Лампадьев.
— Не разбудим, не разбудим, — машет рукой Глузмант, — она уехала проведать детей.
— А как они? — интересуется Лампадьев. — Пишут?
— Пишут, пишут, — трясет головой Глузмант. — Старший — уже докторскую, а младший — все еще кандидатскую.
Гости улыбаются. «Какой милый старик», — думают они.
«Не унывает, как мой дедушка!» — подмечает Скориков (телефон Диора он, конечно же, накрепко запомнил).
«Вот о ком бы написать роман», — размышляет Корытов.
«С удовольствием взял бы его к себе в штат», — прикидывает Рыльский.
