В кресле сидела высокая, стройная (да, это чувствовалось, даже когда она сидела) блондинка. Ее можно было бы даже считать красивой, если бы не непомерно длинный нос, к тому же зачем-то украшенный бородавкой.
«Опять не то», — досадливо подумал Ложкин. Но, поскольку он уже приоткрыл дверь, уходить было неудобно. Он вошел в комнату и молча сел напротив гостьи.
— Кхм, — кашлянул Ложкин через некоторое время.
— Меня зовут Агния, — сказала гостья.
— Как Барто, — нервно засмеялся Ложкин.
— А вас?
— Ах да, я забыл представиться — Борис.
— Как Годунов, — улыбнулась Агния.
«Довольно эрудированная, — отметил Ложкин. — Но все равно — не то, не то…»
В воздухе повисло молчание.
— Спроси: «Вы смотрели фильм «Два долгих гудка в тумане»? — раздался из-за двери громкий шепот матери. Она, как всегда, там дежурила.
Агния явно услышала, но виду не подала.
— Вы смотрели фильм «Два долгих гудка в камине»? — спросил Борис Кондратьевич.
— Нет, не смотрела. А вы смотрели?
— Да, — машинально ответил Ложкин.
— И про что же там? — вежливо поинтересовалась Агния.
— Да так, вообще. Про гудки, про камин… То есть, извините, я не смотрел.
Разговор иссяк окончательно.
Прошло полчаса. Агния внимательно разглядывала рисунок на платье, Ложкин перманентно расстегивал и застегивал пуговицу на рубашке.
— Ну, я пойду, — наконец сказала Агния.
Она встала. Тут же за дверью раздались удаляющиеся шаги матери. Агния вышла и хлопнула дверью.
Через некоторое время мать вошла в комнату с тетрадью в клеенчатом переплете.
— Опять ничего не получилось, — вздохнула мать и раскрыла тетрадку. — Давай разберем твои ошибки за последние три дня. Зачем ты вчера спросил у Цецилии, сколько раз она была замужем и сколько у нее диоптрий? Да, она была замужем восемь раз и очки у нее минус восемь, но ведь об этом я и сама тебе говорила. А позавчера у Альбины додумался спросить, в какой парикмахерской она красилась и какой протезист сделал ей такую хорошую вставную челюсть! А сегодня? Мы ж с тобой этот фильм смотрели, Бориска! Специально для того, чтобы было о чем говорить. И — на тебе!
— Не умею я знакомиться, — пробурчал Ложкин.
— Новость, называется! Вот что — завтра вечером к нам придет Лидия. Правда, у нее шестидесятый размер, но во всем остальном она просто идеал. Сейчас я набросаю тебе тезисы для разговора с ней, и будь добр их выучить и ответить мне.
— Не буду я учить, — хмуро отозвался Ложкин.
— Не будешь, Бориска? — огорчилась мать. — Ну что тебе это стоит, выучи, маленький, и спокойнее будешь себя чувствовать.
— У меня на носу первенство по шашкам, мама, — ответил Борис Кондратьевич. — И потом… Ты же знаешь, о ком я мечтаю. Небольшого роста, стройная брюнетка, с красивыми и чуть печальными глазами… И чтобы ее звали Нонна… Нонна… Да вон она в кресле сидит… — Он двинулся было к креслу, но мать преградила ему дорогу.
— Кресло пустое, Бориска… Опять эти галлюцинации… Ты переутомился, малыш… Каждый день разные женщины…
Борис Кондратьевич махнул рукой и ушел в свою комнату, а мать опустилась в кресло. Конечно, оно было пустым.
На всех стенах были развешаны фотографии сына. Бориске два месяца… полгода… он в песочнице… на качелях. Качели, впрочем, бутафорские, а снимали в фотоателье. Целый шкаф занимала Борискина одежда. Ползунки… Матросский костюмчик… школьная форма… Обувь — от восемнадцатого размера до сорок второго. В этажерке все Борискины тетрадки — с первого класса и по десятый (нет только одной, которую Бориска съел, боясь наказания за двойку). Альбом с марками. Он начал их собирать в девять лет и бросил в девять с половиной. Но все четырнадцать марок с такими давними уже штемпелями сохраняются. И модель планера. Правда, на крылья у Бориски не хватило терпения.
«Вырос мой мальчик, вырос, — думала мать. — Пора ему обрести семейное счастье. Но ничего, я найду ему невесту, из-под земли достану. Вот только эти галлюцинации. Надо бы посоветоваться с профессором…»
В черном бархатном платье, с ниткой жемчуга на шее, она стоит посреди богато убранной залы. Бал еще не начался, но все предстоящие танцы у нее давно уже расписаны заранее, и она, полуприкрыв лицо веером, вынуждена отказывать все новым и новым претендентам. «Ну, может быть, хоть тур вальса?» — умоляют ее блестящие военные, щеголеватые студенты, степенные служащие. «Увы, — мягко, с придыханием отвечает им Нонна, — увы!» И чтобы смягчить горечь отказа, дарит каждому из неудачников по одной из своих очаровательных улыбок. Увы, увы, увы…
