Груша: «Я готовилась с помощью Вальсоплясова к еде (под краном). Вдруг погас свет. Вальсоплясов пошел менять пробки. Но сделал он это не совсем удачно — что-то громыхнуло, лампочка расплавилась и стёкла — на пол. Тогда Вальсоплясов зажег свечку, домыл меня и раскрыл рот…» (На этом рассказ груши обрывается.)
Чайная ложка: «Мы с Вальсоплясовым размешивали в стакане чай. Было, как всегда, жарко, но сладко. Тут вошла жена Вальсоплясова и сказала, что чай он размешивает неправильно. Вальсоплясов возмутился и так стукнул по столу, что я вылетела из стакана и оказалась на шкафу. С тех пор он меня ищет и не может найти, хотя я изо всех сил позвякиваю».
Забор: «Вальсоплясов красил меня в зеленый цвет, когда вдруг прилетел орел и унес ведро с краской. Не успели мы решить, что делать дальше, как орел прилетел опять и унес Вальсоплясова. Я уже подумал, что так и останусь недокрашенным, но орел вернулся, неся Вальсоплясова (а тот нес ведро). Как мне потом рассказало ведро, орел хотел, чтобы Вальсоплясов покрасил его гнездо, но, увидев, как неумело тот держит кисть, передумал».
Шляпа: «Да что вы заладили — неумелый, неумелый! Он меня так умело носит: скоро год, а почти ни одной дырки».
Как вы видите, мнения разделились. Это лишний раз подтверждает, что Вальсоплясов, как и все люди, человек со своими плюсами и минусами. Человек сложный и интересный. И недаром ему посвящены три романа и десять диссертаций.
Павлу Павловичу Зеленову стукнуло семьдесят.
— Все, старик я теперь, — говорил он. — Вчера еще был просто пожилым человеком, а теперь — старик.
Жена разглядывала Павла Павловича и не находила в нем какой-нибудь перемены.
— Почему это ты вдруг стал стариком, Павел?
— Возраст, Люба, ох, возраст…
Он отнес в комиссионный велосипед и байдарку.
— Куда уж мне теперь на велосипеде кататься. Засмеют…
Потом Павел Павлович продал модную шляпу и пиджак.
— Куда уж мне теперь за модой следить, — говорил он, зауживая расклешенные брюки.
Он перестал ходить на стадион и на выставки современной живописи. Все свободное время он теперь играл во дворе в домино. По лестнице Павел Павлович стал подниматься медленно, останавливаясь на каждой ступеньке.
— Что с тобой, отец? — ужаснулся сын, заглянувший однажды в гости. — Ты стал хуже выглядеть.
— А что ты хочешь? — развел руками Павел Павлович. — Восьмой таки десяток разменял. Возраст…
— А где твоя двухпудовая гиря старинной работы?
— Гиря! Насмешил! В моем возрасте — и гиря! Все, сынок, отзанимался я с гирей-то. Вот так!..
Вскоре сына Зеленова, тоже Павла и тоже, естественно, Павловича послали на овощную базу. Располагалась она в бывшей церкви. С облупившихся сводов строго глядели потускневшие лики святых. Они будто хотели сказать: «Плохо, граждане, корнеплоды храните!» Вернулся сын с авоськой брюквы и какой-то ветхой книгой. Некоторое время он возился с нею, подклеивал, что ли, а потом пришел к отцу.
— Посмотри, что я нашел на базе, в Алексеевской церкви то есть. В этой книге и ты записан. Смотри: Зеленов Павел Павлов сын, родился декабря двадцатого дня тысяча дев…
— Не может быть! — возразил Павел Павлович, взглянув на запись. — Я родился на три года раньше!
— Ты уверен? Ведь в книге точно записано…
— М-м… — задумался Павел Павлович. — Помнится, документы-то все мои пропали. И книгу эту нигде не могли найти. А она вот где оказалась!
— Помнишь, ты еще рассказывал, что год рождения тебе записали со слов тетки? Выходит, ошиблась тетка!
— Так что же, — удивился Павел Павлович, — мне еще только шестьдесят семь?
— Конечно, отец. И ты еще совсем не старик, а просто пожилой человек.
В тот же день Павел Павлович сходил в комиссионный и выкупил велосипед и гирю. Потом опять расклешил брюки, купил абонемент на футбол и еще на курсы аутотренинга. Там он познакомился с одной брюн… Ой, чуть не выдал! Не буду.
— Я еще не старик! — говорил он. — До старости-то еще ого-го сколько!
А подлинная была запись в книге или нет — этого я не знаю…
Сквозь окна старой оранжереи проглядывало мартовское солнце, лаская магнолии, олеандры, рододендроны, агавы и многие другие растения с еще более замысловатыми названиями и листьями. Окна — большие, почти от пола до потолка — были разделены, будто плитка шоколада, на множество мелких долек-клеточек.
Народу в оранжерее всегда было мало, а сейчас, в последнее, возможно, зимнее воскресенье, тут было совсем пусто. Капель будто отстукивала азбукой Морзе: «Торопитесь прокатиться на лыжах, пока не поздно!» А в оранжерею всегда можно было успеть.
Три смотрительницы сидели спиной к окну и оживленно беседовали. Темой их беседы, как всегда, был теплотехник оранжереи Алексей.
— И вот приходит он, а у него на голове сразу и шляпа и шапка, — начала самая старшая, бодрая еще старушка, в прошлом бухгалтер.
— И говорит — никак не мог выбрать! — заливаясь, подхватила румяная молодуха лет тридцати, неизвестно как оказавшаяся на такой должности.
