Третья смотрительница, крупная дама неопределенного возраста в жакетке с обвисшими карманами, закрыла глаза и беззвучно засмеялась, поводя рукой по мелко завитым волосам.
Случай этот произошел три года назад, в такой же мартовский день, но вспоминают его смотрительницы ежедневно, иногда по два раза, и всегда смеются. Вспомнить бы еще что-нибудь, но других интересных случаев в оранжерее не было, и снова между рододендронами и агавами воцаряется спокойная скука. Алексей давно уже уволился, его место занял Сергеич — хмурый мужчина, не склонный к шуткам и чудачествам.
Но сегодня стоял такой дивный день, снег так сверкал и переливался на почти весеннем солнце! У Сергеича что-то шевельнулось в душе, и он захотел сделать какое-нибудь очень хорошее дело для скучающих смотрительниц. Сергеич вышел из своей теплотехнической каморки, нарвал в дальнем конце оранжереи пальмовых листьев, водрузил их на голову, закрепил для прочности веревкой и в таком виде вышел к смотрительницам.
— Сергеич! Да что с вами! — всплеснула руками экс-бухгалтер.
— Ты гляди! Ох-хо-хо! — прыснула молодуха, показывая пальцем. — Во дает! Что это за листья? Откуда?
Третья смотрительница беззвучно засмеялась.
— Это головной убор такой нездешний, — смущенно пробормотал Сергеич. — Решил вот примерить, — и он пошел прочь.
Смотрительницы долго с благодарностью смотрели ему вслед. Теперь им будет что вспоминать во время долгих дежурств в пустынной оранжерее.
А мартовское солнце греет магнолии и олеандры, растапливает снега на карнизе. Водяные капли постукивают о подоконник, как бесчисленные метрономы.
— Без пяти восемь, — ответил Валерию Семеновичу прохожий.
— Спасибо, — сказал Валерий Семенович и собрался было идти дальше, но прохожий придержал его за рукав.
— Извините, повторите еще раз. Я забыл магнитофон включить.
— Магнитофон? Но зачем?
— Как зачем? На память. Вот грамоты, к примеру, долго можно хранить, а «спасибо»? Один выход — магнитофон. Вот всюду с ним и хожу. Хотите послушать?
Прохожий включил магнитофон. Голоса послышались разные — мужские и женские, детские и старческие. Но вот слово повторялось одно и то же.
«Ну и чудак! — думал Валерий Семенович, шагая вдаль по улице. — Додумался же!»
— Это улица Офсетной печати? — вывел его из задумчивости чей-то голос.
— Да!
— Спасибо! — донеслось в ответ.
«Магнитофона у меня с собой нет», — вдруг подумал Валерий Семенович.
Он догнал спрашивавшего и протянул ему ручку и блокнот:
— Если можно, запишите вот сюда…
— Слушай, а вот ты хотел бы быть электрической лампочкой? Хорошо ведь — ввинтят тебя в патрон, включат. Гори себе да гори!
— Кого это ввинтят в патрон?
— Да тебя.
— Зачем же меня ввинчивать в патрон?
— Ну это если бы ты был лампочкой.
— Как же я могу быть лампочкой?
— Да не можешь, не можешь! А если б мог, хотел бы быть?
— Нет, не хотел бы. Я вниз головой не люблю висеть.
— А вот шпалой хотел бы быть? Хорошо ведь — положат тебя на насыпь, сверху рельсы прикрепят. Лежи себе да лежи!
— Зачем же ко мне прикреплять рельсы?
— Ну это если б ты был шпалой.
— Ах, вот оно что! Не хочу я шпалой быть. Тяжести поднимать не люблю.
— А тушью хотел бы быть? Нальют тебя в пузырек, крышечку завинтят…
— Да отстань ты! Только самим собой я хочу быть. И больше никем.
— Никем-никем?
— Никем! Разве что автобусом.
— Это почему же?
— А чтобы меня всегда ждали и радовались бы, если я пришел.
«Мог ли я в свое время предположить, что мне когда-нибудь исполнится тридцать пять? — размышлял, ворочаясь в постели, Борис Кондратьевич Ложкин — блондин с васильковыми глазами. — А ведь исполнилось…»
Он приподнялся и щелкнул по носу семилетнего белобрысого мальчика с дурацким бантом на груди. Стекло, как всегда, глухо звякнуло, а мальчик, как всегда, не отреагировал, продолжая глядеть на Бориса Кондратьевича с большой, чуть потускневшей фотографии обычным немигающим взглядом.
«Двадцать восемь лет прошло, — думал Ложкин, — а мое семейное положение так и не изменилось. И тогда был холост, и сейчас…»
— Бориска! А Бориска! — раздался голос матери. — Вставай. Пришла.
— Ты же говорила — к двенадцати придет, а теперь только десять.
— А ты сделай из этого вывод, — ответила мать, помогая Ложкину поаккуратнее застегнуть рубашку. — Почему она так рано пришла? Ну? Думай!
— Потому что не терпится, — догадался Борис Кондратьевич.
— Молодец! — похвалила мать и, приподнявшись на цыпочки, щелкнула сына по носу — примерно так же, как он щелкал свой ранний портрет. — Ну, иди к ней. Ботинки хорошо завязал?
— Хорошо, — отозвался Ложкин.
— Дай я проверю. — Она проверила. — Ну, ни пуха!
Борис Кондратьевич вышел в коридор, а потом робко приоткрыл дверь в соседнюю комнату.
