– Да, конечно… Хотя мне по-прежнему непонятно, на каком основании они рассуждают так прямолинейно! Если даже оставить в стороне Иоанна… Не знаю, слышали ли вы о перенесении сюда из Харсиана мощей Евдокима, стратига Каппадокии, который умер почти три года назад?
– Слышали, августейшая. Говорят, при перенесении совершались чудеса?
– Да, и немало! Я хорошо знала этого Евдокима… Он действительно был праведником. Но он, мать, служил иконоборцу и причащался с иконоборцами! И вот, как это совместить… с убеждением этих исповедников, что все, не чтившие икон, погубили свою душу?! Я иногда думаю об этом и не нахожу ответа… Когда Феофил умирал, мне подумалось, что, возможно, самое главное – не иметь сомнений в своей вере, какова бы она ни была… А когда я сообщила патриарху о том, что Феофил перед смертью принял иконы, Иоанн сказал… Представьте, он как будто даже не огорчился!.. Так вот, он ответил словами апостола: «Блажен, кто не осуждает себя в том, в чем испытывается»!
Кассия задумалась.
– Быть может, здесь он в целом прав, – тихо проговорила она. – Я тоже давно перестала верить так прямолинейно, как некоторые… Жизнь не дает! – она улыбнулась. – Но я всё же не могу согласиться, что нет никакой границы между истиной и ложью! Граница должна быть, но…
– Но она размыта?
– Не то, чтобы размыта… Просто нам часто хочется расставить всё по полкам, знать наверняка, чтобы всё было просто и понятно… Но это глупое стремление. Не только потому, что жизнь сложна и то и дело разрушает наши построения, а прежде всего потому, что мы словно хотим заключить совершенно свободного, беспредельного и всемогущего Бога в какие-то рамки. Но разве это не безумие? Я в последнее время много думаю… о том же, о чем и ты, государыня… Мне кажется, что апостол недаром, превознося любовь как «превосходнейший путь», так резко выразился, что если даже мы расточим всё имение, даже предадим себя на мученичество, но при этом не будем иметь любви, то всё это не имеет никакого значения… А любовь «никогда не перестает», она выше нестяжания, выше мученичества, выше пророчеств… Она – Сам Бог, который выше всех рамок, всех границ, всех предписаний… Это не значит, что предписания не нужны, что границы вредны – нет, они нужны, поскольку люди – существа ограниченные, строптивые, неразумные, а потому нам необходимы всякие рамки и правила, иначе мы легко можем впасть в заблуждение… Но Богу – совершенной святости, любви, милосердию – такие рамки не нужны. Как говорится, «где был ты, когда Я полагал основания земли? скажи, если знаешь», и «будет ли состязающийся со Вседержителем еще учить?» Когда Иов сетовал, что Господь попустил ему страдать безвинно, Бог сказал ему: «Кто предварил Меня, чтобы Мне воздавать ему? под всем небом всё Мое», – но верно и обратное: никто из людей не предварил Бога, чтобы требовать от Него воздаяния грешникам. Он может в любой момент простить, кого пожелает, хотим ли мы того или не хотим… И человек не смеет требовать от Него отчета в том, на каком основании Он сделал это! Бог дает нам правила жизни, но может Сам и превзойти эти правила, по милосердию и любви. Наверное, так. Впрочем, это всего лишь мои догадки…
– Они очень похожи на правду! – воскликнула Феодора. – Мне тоже примерно так же представляется… Только я не умею так хорошо выразить это, как ты, мать, – она улыбнулась. – В общем, я рада, что всё так вышло и теперь эти исповедники помолятся за своего гонителя… Так сказать, явят любовь к врагам!.. Только мне ужасно жаль Иоанна! Он так много сделал для нас с Феофилом! А теперь… знаешь ли ты, что он отправится в ссылку… к тому же с обвинением в покушении на свою жизнь?
– Да, я слышала об этом.
– И поверила?
– Нет. Конечно, я не слишком хорошо его знала, но достаточно, чтобы не верить в эту сказку. Жаль, что так получилось, но… – игуменья чуть помолчала. – Возможно, это будет для него полезно.
– Он тоже так считает, а я… пытаюсь успокоить себя мыслью, что пришлось поступиться им ради Феофила… Хотя знаешь, мать, ведь я устроила всё это вовсе не потому, что думаю, будто он попал на мучения! Я уверена, что Бог простил его! Просто я хочу, чтобы об этом теперь узнали все остальные.
Кассия подняла глаза на августу.
– Я тоже думаю, что Бог простил его. Я молилась за него в ту ночь, когда он умер, и… Не знаю, как сказать… Я почувствовала, что Господь услышал молитвы всех, кто за него молился, и спас его.
– Вот как! – в глазах Феодоры блеснули слезы.
– Да. А потом я получила твое письмо… – голос игуменьи дрогнул, и она вытерла набежавшие слезы. – Но ты права, государыня: остальные тоже должны узнать. Да и мы сами… еще больше уверимся… Я только в последнее время стала ясно ощущать, насколько я маловерна!
– Да, я тоже… – сказала императрица. – А ты что думаешь, Евфимия?
– Я согласна с матушкой, – улыбнулась монахиня. – Я бы тоже хотела… еще увериться… И я очень, очень хочу, чтобы все узнали, что Бог простил государя!
– Они узна́ют! – Феодора встала. – Вы придете молиться с патриархом?
– Да, августейшая.
