Каталог утраченных вещей полностью

За старой усадьбой внук распорядился возвести двухэтажный господский дом в стиле позднего классицизма, заказав проект Фридриху Гитцигу, ученику Шинкеля; строительство завершилось в 1838 году. В 1896 году при Карле Феликсе Вольдемаре, которому в 1877 году был пожалован титул прусского графа, дворец расширили, в основном за счет надстройки и увеличения обеих одноэтажных веранд.

С 1936 по 1939 год при посредничестве графини Мехтхильд фон Бер, вдовы скончавшегося в 1933 году Карла Фридриха Феликса, последнего графа, ландрата Императорского двора и бессменного депутата рейхстага, в залах дворца проходили чтения «Исповедующей церкви». Частым гостем на этих встречах был теолог Дитрих Бонхёффер.

† 8 мая 1945 года во дворце бушевал пожар. Выгоревшие стены здания со временем были разобраны местными жителями на строительство новых домов.

Ландшафтный парк площадью 9 гектаров, разбитый по планам Петера Йозефа Ленне в период между 1840 и 1850 годом, сегодня находится под охраной государства.

Помню открытое окно. На дворе ночь, веет прохладой. Открытое окно и летняя ночь. Луны не видать. Только рассеянный свет уличных фонарей. Пахнет землей. Возможно, накрапывал дождь, а может, и нет. Больше не помню.

Мама говорит, это случилось 31 июля. Она уверена, потому что 31 июля у тети Керстин день рождения, в тот же вечер она его и справляла, прям напротив, в одной из подсобок старой усадьбы. А еще говорит, что дождя точно не было. День выдался замечательный. Солнце светило вовсю. Июль всё-таки.

Наблюдения метеорологов тоже твердят о жаре, вообще о теплом и необычайно засушливом лете.

Лето 1984-го. Самое первое мое воспоминание, так я думаю, так мне хочется думать, а значит, так тому и быть. Можно, конечно, позвонить тете Керстин. Она еще жива. Жива и мама, и оба моих отца. Один меня зачал, другой в ту роковую ночь прикладывал к моим ногам лед и обматывал их марлевыми бинтами.

Я играю на кладбище между заросшими холмиками. Прячусь за надгробными памятниками и плитами, ковыряюсь, сидя на корточках, в белых и синих цветочках. Старая женщина, усохшая от вечно скрюченной ходьбы, бросает в компост увядшие цветы и сухие венки. Подставляет жестяную лейку под заржавелый кран, потом скрывается за стеной самшита.

Наклоняюсь, провожу пальцами по гладкому камню, чувствую шершавые канавки высеченных букв и жду невероятного. Жду, когда меня найдут. Отчаянно этого желаю. И отчаянно боюсь.

Мое детство прошло в краях, о блистательном прошлом которых старательно умалчивали – здесь жили землей. Тогда мы тоже обретались в деревне, на верхнем этаже старого дома причетника, в двух шагах от единственной на всю округу остановки автобуса, возле церкви без колокола с высоким хором из природного камня. Наш двор граничил с кладбищем. Между двумя компостными кучами не было даже забора. Сколько помнится, я почти всегда болталась одна. Одна на кладбище, одна в саду, обнесенном высокой красной стеной, одна на груде камней, с которой, по словам матери, прыгала в тот день без устали.

Никто так и не явился, чудо прошло стороной – как всегда. Вместо этого я сорвала с миниатюрных клумб несколько цветочков, добавила анютиных глазок и по тюльпану из пластмассовых с заостренными краями вазочек, торчавших в земле.

Я о чем-то догадывалась, но знать ничего не знала. Во всяком случае, не знала, что цветы принадлежали ушедшим, покойникам, которые тлели под землей в грубо сколоченных ящиках. Когда я принесла букет домой, мать, ничего не объясняя, меня выбранила.

Мне еще не доводилось сталкиваться со смертью. То, что люди умирают, что однажды умру и я, – всё это казалось невообразимым. Чуть позже, когда кузен посвятил меня в тайну, я ему не поверила. Наверняка услышал одним ухом и превратно понял, как уже не раз случалось. Но кузен ухмылялся. В нем не было ни капли сомнений.