Церковь стояла посреди деревни, но люди шли мимо. Никто не смотрел за стену из красного кирпича, никто не оглядывался на могилы и кресты. На кладбище, минуя скрипящие ворота, хаживали только две сгорбленные старухи. Мы жили у самой церкви. Но она ничего для нас не значила. Громадина из обтесанного гранита и природного камня – пустой звук, как и всё остальное: дом священника напротив, деревянный колокольный строп, вбитый прямо в землю, воскресный звон, покосившиеся заржавелые кресты на погосте, полуразрушенный склеп графов за кованой решеткой, утопающие в папоротниках кресты, каменные полубарельефы ангелов над ветхой скамейкой, на которой никто никогда не сидел, и плита с надписью, смысл которой оставался непонятен даже после того, как мне ее прочитали:
Название деревни пошло от древнего знатного рода вассалов, служивших верой и правдой графам Гюцковым и герцогам Померанским, –
Ни дать ни взять зачин из сказки. Колонки слов, испещренные мелкой рябью и густо опутанные ветвями генеалогического древа. Фон Беры были оруженосцами и стольниками, камергерами и графами, старшими пасторами и учеными профессорами, членами городских и земельных советов, кураторами и командирами, гофмейстерами и ротмистрами, камер-юнкерами и камердинерами, солдатами, маршалами, майорами и капитанами, лейтенантами – в польской войне, в земельном народном ополчении, в шведской лейб-гвардии, на службе датского короля и короля французского. Еще была монашка и настоятельница, капитанша, даже поэтесса, но большинство всё-таки видели себя владельцами здешних земель, куда входил лен со всем его добром, посевами, движимым имуществом и скотом. Поместье, за отсутствием у сюзерена наследников, оказалось в собственности фон Беров, где шли в зачет только первенцы, другие же, включая дочерей, не ставились ни во что. Фон Беры владели имениями, которые они продавали, меняли, удерживали и приобретали, закладывали частями и с которых взимали проценты. Время от времени они подписывали ленные договоры, скрепляя увесистые кипы бумаг фамильной печатью, отлитой из клейкой массы, красной, как бычья кровь, с танцующим между двух лебедей медведем.
Мои предки по матери были крестьянами, скотоводами, торговцами древесиной, перевозчиками, мясниками, лесничими, смотрителями маяка, моряками. Среди предков отца, кровного – мельники и портные, каретники и плотники, мушкетер, несколько врачей, белошвейка, рыбак, проводник, химик, архитектор, фабрикант, оружейник, подавшийся после войны в кладбищенские садовники.
В той деревне мы жили только год, но то был первый год, отложившийся в моей памяти. Наш участок примыкал не к кладбищу, а к парку, поправляет мама, там даже обломки стены сохранились.
Одни утверждали, что дворец был взорван после войны, другие, что он сгорел раньше, еще до ее окончания, а с ним и вся утварь: роскошная люстра из приемной залы, освинцованные стекла из дверей обоих салонов, мебель из темного дерева, книги, столовое серебро и фарфор, золотые зеркала, старинные географические карты и галерея предков с внушительными портретами солидных господ верхом на статных лошадях.
У нас нет старинных вещей, нет фамильных реликвий. Видавший виды только дом, в котором мы живем. Каждую ночь слышно, как хозяйничает на чердаке куница. Родители ждут не дождутся квартиры в панельной новостройке, что за лебединым прудом. Три комнаты, центральное отопление и ванная с горячей водой. Они стоят в очереди. Но время поджимает. Ребенок уже на подходе.
Состояние старых домов настолько плачевное, что нередко за ночь они превращались в руины, как наш продуктовый осенью прошлого года. Обрушилась крыша, и поминай как звали. Наутро дверь еле открыли, и, помнится, налечь пришлось хорошенько. А еще там толпился народ: продавщицы, покупатели, женщины в цветастых халатах со сдутыми авоськами, мужчины, которые выдергивали из-под обломков консервные банки. Пыльный товар грузили на тачки и складывали в темном затхлом предбаннике нашего дома – консервы, пакеты с мукой и привезенные молоковозом бутылки. Началась распродажа. Свет горел весь день. Даже в нашей квартире наверху было слышно позвякивание кассы.
Я тогда носила батистовый сарафан с узором в мелкий оранжевый цветочек и резинкой на поясе. Помню открытое окно, теплый воздух, ни ветерка, никакой прохлады, да и откуда ей взяться, ведь на дворе июль, и день рождения тети Керстин, вот только за мной никто не присматривает, и я ума не приложу, почему, не пришла даже тетя Виола. Мне три с половиной, можно сказать, четыре. Четыре расправленных пальца – почти пятерня.
