Ни сложенных кирпичей, ни камней, сваленных в кучу, я не помню, хотя провозилась на горе целый день, залезая всё выше и выше, а после прыгая вниз. Вижу только открытое окно. Грудь едва достает до подоконника. Пытаюсь подтянуться – ничего не выходит, слишком высоко. Отступаю назад, всего на пару шагов, соображаю: Ты же не глупая, Юдит. Говорю: Юдит, ты же не глупая. Твержу как мантру, снова и снова, сначала тихо, про себя, потом вслух. Заклинание приводит меня на кухню. Я хватаюсь за табурет и волочу его по кафелю. Скрипит нестерпимо. Переваливаю через порог, петляю и тяну рывками по оранжевому ковру, устилающему гостиную, еще один порог – в спальню, мимо большой родительской кровати, прямо к окну, тому самому, что открыто. Я думаю о Криксе из сказки: жаль, что моя ночнушка не парус, а у кроватки нет колесиков. Каждую ночь ни с места, так и стоит возле печи. Я гляжу через решетку. Потом поднимаюсь. Воображаю себя Криксой, жаль только месяц, который голосом матери спрашивает, не довольно ли на сегодня, – месяц скрылся за тучкой. И края ее теперь светятся. Меня не остановить. Забираюсь на стул как есть – в тапочках. Из темно-синего вельвета. Дальше на подоконник, сажусь на корточки. Сижу, носки смотрят наружу. Я ничего не жду. Да и чего ждать. Не вижу ни фонаря. Ни раскидистых яблонь. Смотрю только вниз. На асфальт. Под откос.
Мама возвращается из больницы без ребенка – просто села на поезд и приехала – в новой деревне есть не только автобусная остановка, но даже вокзал. Она идет мимо церкви, на крыше которой аисты кормят птенцов, идет мимо магазина, мимо новых домов с залитой бетоном велопарковкой. Но халаты уже тут как тут. Глядят в ее сторону и шепчутся: ишь ты, учительша из Беренхоффа, теперь в новостройке живет. Кивком подзывают ее и спрашивают, как ребенок, – не умер ли. Для вящей убедительности сдабривают диалектом: Как дите, не мёрлым родылосе?
Меня находит незнакомая старушка. Склоняется надо мной, опираясь на палку, и спрашивает: «Кого тут делаешь, жалток ты этакый?»
Мама возвращается домой без ребенка. Да даже и не домой: пока я неделю жила себе припеваючи у бабушки с дедушкой, родители переехали на новую квартиру, что в соседней деревне, в семи километрах – у черта на куличках. Нет ничего длиннее километра, километр бесконечен, как годы. Мне три с половиной, почти четыре, я усвоила это только потому, что незадолго до моего четвертого дня рождения в родильном доме Грайфсвальда на свет явился брат, точнее, сперва на свет люминесцентных ламп, а потом ультрафиолетовых – чтобы прошла желтушность. В квартире есть ванная, но нет центрального отопления. В подвале еще остался уголь от прежних жильцов. На первое время должно хватить.
Пуповина змеей обвилась вокруг шеи брата, и это сперва отложило его появление, потом стало помехой, а под конец подвергло опасности, так что, когда младенец, руки и губы которого уже посинели, родился живым, все восприняли это как чудо.
В памяти воскресает кошмарный сон: я под водой, погружаюсь всё глубже и глубже, надо мной толща льда. Вспоминается мультфильм, увиденный однажды по телевизору: женщина прыгает в пустой бассейн и распадается на части будто кукла. До сих пор мурашки по коже от пережитого тогда неописуемого ужаса.
Я понятия не имею, каково это, быть мертвым. Спрашиваю в новом детском саду воспитательницу – тучную женщину с копной кудряшек.
Та качает головой. Говорит, что не в курсе. Дескать, еще не умирала.
Я не отступаюсь и хочу знать, что происходит с мертвецами в земле. В ответ: мертвые разлагаются. Не понимаю – слишком мудрено.
Вроде сморщенного яблока, толкует воспитательница, когда там заводятся червяки и личинки и начинают его пожирать.
Невольно думаю о мусорном ведре у нас на кухне, а воспитательница добавляет: «Всего этого ты не замечаешь. Ты же мертв».
Нет ничего хуже пенки на горячем молоке, тонкого льда на замерзшем деревенском пруду, дюжины чернеющих на дворе слизняков. Смерть – старуха в цветастом домашнем халате. Богини судьбы шастают в платках, опираются на палки и лопочут на нижненемецком. Интересуются мертворожденными младенцами, всякими глупостями и рыхлят граблями могилы ушедших слишком рано мужей.
Фон Беры были
