Я приземляюсь в зарослях крапивы. На ногах всё те же тапочки, в ногах – ноющая боль. Чувствую онемение. И обжигающий зуд. В свете уличного фонаря силуэт сгорбленной старушки. Блестит асфальт. Видать, прошел дождь.
Недавно я читала, что крапива растет везде, где селится человек, на стенах и каменных завалах. Испокон веков это известное средство против демонов, как и большинство растений с шипами и колючками. Плиний пишет, что корни крапивы помогают излечиться от трехдневной лихорадки, если, выкапывая ее, произнести имя больного, а также кровного его родителя.
Я не знала, чей я ребенок.
В спальне режущий свет, шкаф с древесной текстурой под гладко отполированной поверхностью. Лежу на спине, задрав ноги кверху, как жук. Родители рядом, размеров сверхчеловеческих. На меня не смотрят, только на ноги, обвязывают их марлевыми бинтами. Ноги болят, ступни онемели. Вместо лиц – светлые пятна в оправе волос.
Все кости были целы. Это красноречиво подтверждали рентгеновские снимки. О чуде никто не говорил. Ни мама, ни врач в окружной больнице. Вывихнутые голеностопы медсестра обмотала бинтами, смоченными цинковым раствором. Она поставила штемпель в паспорте прививок, на первый страничке которого тянулись три полоски из пластыря. На полосках, печатными буквами, выведены мое имя и новый адрес в деревне, что возле железной дороги, – рука мамина, сразу видно, почерк учительницы.
Кости были целы, но ходить толком я не могла еще много недель. Всё прыгала и прихрамывала, тянула руки к людям. Мама поднимала меня. Я обвивала ногами ее бедра, понимая, что где-то там, в животе, прячется нерожденный ребенок.
Уже потом родители частенько рассказывали, сколько неприятных хлопот доставил им мой прыжок. Но о том, что я счастливо отделалась, никто не упоминал, тем более о чуде, – в те времена, в той стране чудес не случалось.
Ни Бога, ни ангелов я не знала. В первый раз увидела, уже когда ходила в школу: это была картина за стеклом, висевшая над кроватью (помнится, необыкновенно куцей) одной старой женщины. Реликвия из глубокой древности, темная, как все комнаты в бывших жилищах для батраков, с фронтонами и цокольным этажом из природного камня, и далекая как мир, в котором златокудрые дети – в пестрых одеждах, с лощеными щеками и сияющими глазами – следуют за длинноволосым человеком с крыльями как у аиста, который ведет их по деревянным висячим мостам посреди ночи, залитой лунным светом.
За ужином я разглядывала маму, долго и пристально. Неужели это и вправду она? Может, всё только пустые разговоры – про то, как она меня родила и как мучилась потом от болей много дней, о чем всегда настойчиво повторяла. А вдруг меня подобрали или бесцеремонно отняли у настоящей, родной, матери, которая, наверное, до сих пор где-то ждет, безутешная, как в песенке про заиньку.
Я следила, как мама намазывала хлеб, как резала его на маленькие кусочки и клала на мою дощечку. Я всматривалась в ее карие глаза, в губы, которые что-то скрывали. Потом бежала в ванную и там, застыв между двух зеркал, принималась изучать размноженное до бесконечности отражение – в поисках сходства.
Тут точно крылась загадка, но я даже не понимала, в чем вопрос, не разумела задачи, которая передо мной стояла. Открытый, как окно, вопрос. Открытый, как окно, ответ. Прыжок с четырехметровой высоты.
Прошли годы, я снова у бабушки с дедушкой – лежу пластом. На дворе каникулы. Комната для гостей не отапливается. У меня жар, и всё болит. Зовут врача. Является человек, солидный, прикладывает бледную руку к моей шее, долго и пристально вглядывается. Голос у человека мягкий. Глаза глубоко посажены, словно их вдавили в глазницы намеренно, причудливо увеличенные через стекла очков, они, казалось, смотрят на мир с особой жадностью. Чувствую взгляд – порыв что-то сказать. Рука достает из портмоне фотографию. На ней ребенок в белых чулках, туго обтягивающих икры, в руке гигантский зонтик. Я недоуменно качаю головой. Тут какая-то загадка, но только не пойму, в чем вопрос, не разумею задачи, которая передо мной поставлена. Ребенок на фото – это я. Врач – отец, мой и в то же время не мой.
Прошло больше тридцати лет, и вот однажды, прохладным весенним днем, я приставляю складную линейку к фасаду отремонтированного дома причетника и диву даюсь: четыре метра, ни сантиметром меньше. Окно на верхнем этаже теперь шире. Дом священника – чуть дальше на противоположной стороне улицы – выставлен на продажу. С его веранды отлично просматриваются окрестности: поле, луга, песочно-глинистые пашни. Откуда ни возьмись появляется человек и указывает на молочные стекла. Селитра. Слова звучат как смертный приговор. Только теперь я вижу на стенах засохшую корочку пены. Словно заразная болезнь.
Захожу в церковь, впервые в жизни. На северной стене хора нарисовано жерло преисподней. Лягушки, змеи, люди, проклятые души – всё летит туда и поглощается языками пламени. Впереди восседает на троне свиноголовый Князь тьмы со скипетром и молнией.
