Пока оные адамитские племена еще ощупывают вихры диких овец, прикидывая, как сладить из них шерстяную одежку, пока обрывают колосья со стеблей пшеницы-однозернянки, собирают в цветастые керамические плошки мякину и перед каждым новым посевом рыхлят землю кривенькой мотыгой, вещи тоже закрепляются на своих местах: их заготовляют впрок и объявляют собственностью, скот держат уже в загоне, диких лошадей обуздывают, проводят первые замеры земли – сбор урожая планируется на годы вперед. Родовой строй порождает родовую экономику. Течет молоко и мед. Переселяются души. Век камней подходит к концу. Впереди маячит бронза, поблескивает железо, эпоха окрашивается в золото, потом в серебро. И чем прочнее обживаются народы на одной территории, тем настойчивее их желание увидеть во всем этом смысл, тем отчаяннее тяга докопаться до правды, тем сильнее внутреннее беспокойство – чувство столь же новое, как и созерцание неизменного горизонта, ежевечерне глотавшего солнце. Они изо всех сил всматриваются во тьму и не различают земли, по другую сторону век только мелькающие тени и бездонная, продырявленная раскаленными точками тьма, поглощающая всё, что дерзает к ней приблизиться. Мир – это день и ночь, зной и холод, голод, жажда и полный желудок, это валкое вращение гончарного круга, деревянное колесо повозки, кончик тростинки, бороздящий влажную глину, как вол поле.
Достоверно известно одно: в начале была работа, вращение гигантского perpetuum mobile, однажды приведенного в движение, – источника энергии, которая наполняет реки и гонит их в моря, побуждает воду подниматься в небо, определяет великий круговорот, смену времен года, принцип всякой твари по паре, существующий на протяжении всей истории, как небо и земля, мать и отец, брат и сестра, божественная диада, два непримиримо враждующих чудовища. Леденящая пустота предначала насыщеннее закона противоположностей – безотрадного, с незапамятных времен довлеющего над человечеством словно проклятие – чтоб непременно одно из двух: охотиться или собирать, возделывать землю или пасти скот, поддерживать огонь или идти за водой. Какое прозрение ждет нас там, на глубине, в основании бытия – сказать никто не решится. Что было в начале – неукротимый хаос или зияющая пустота, а может, то и другое или ни то ни другое, творился ли мир согласно задуманному плану или на авось, итог ли он давнего соперничества между богами или борьбы отцов и детей.
Зародившиеся космологические модели столь же бессчетны, сколь и противоречивы. Объединяет их общее представление о несовершенстве мира. Тут пролегла великая пропасть, обозначен, вне сомнения, болезненный, глубокий зазор между высшими силами и заброшенными на землю людьми, между вечной незапятнанной душой и плотью, подверженной порче, а значит, испорченной. Что есть человек, откуда он взялся, куда идет, в какой момент и почему мы столь безнадежно погрязли в грехах – извечные вопросы насущны сейчас как никогда.
О том, что мы виноваты, говорит засуха, конца которой нет и не будет. Канули в прошлое времена, когда снимали урожай в двадцать-тридцать раз больше посеянного, когда после каждого весеннего дождя степь распускалась морем цветов. Нынче на затопленных полях стоит вода, всходы портятся, в южных же землях неутомимые течения намывают на берег массы песка, всё больше и больше, а море постепенно отступает, оставляя после себя коркообразные трассы. Иногда льет дождь, иногда не льет. Если уровень воды поднимается на локоть выше обычного, если наступивший прежде времени паводок затопляет равнину, если срывает плотины и гибнет урожай, – за всем этим неизменно следуют голод и страдания, а в памяти воскресает картина великого потопа, в опустошительных волнах которого просмоленный деревянный ящик с немногими избранными несся навстречу новому эону, навстречу эпохе, в которой из единоборства богов один вышел победителем и, подобно царю, издал законы: нет условий – нет союза, нет договора – нет доверия.
