За окном проплывали поля и леса, телеграфные столбы, гигантские руины локомотивного депо, липовая аллея, которая никак не кончалась. Ведь он же врач. Пусть и недоучившийся.
Он скрестил руки за головой.
Ребенок стоял в кроватке, широко раскрыв глаза. Пухлыми пальчиками одной руки крепко цеплялся за решетку, другая лежала сверху и гребла в ее сторону. На губах играла улыбка, посверкивали белые зубки.
Она подняла малышку, положила на пеленальный столик возле их двуспальной кровати, сняла сперва ползунки, потом резиновые трусики и наконец мокрые насквозь марлевые подгузники.
Ребенок невнятно лопотал, боксируя кулачками воздух, снова и снова упираясь голыми ножками в ее груди и руки. Ватный матрасик для пеленания рябил от желтых мишек: мишка с воздушным шариком, мишка с зонтиком, мишка на пони. Мотивы чередовались.
Она взяла малышку, посадила на горшок, направилась в кухню – поставить на плиту чайник. Потом открыла настенный шкаф, достала банку с кофе и насыпала в чашку одну ложку. Когда вернулась в спальню, ребенок уже сосал кончик стеганого одеяла, которое сползло с родительской кровати. Она осторожно вытащила у него изо рта пропитанный слюной уголок, всучила вязаный мухомор, откинула одеяло и легкими движениями разгладила. Потом снова подняла малышку на матрасик и вытерла попу влажной тряпочкой.
Сложила из марли треугольный подгузник и только пропустила один его конец между ножками, как на кухне засвистел чайник. Мухомор упал на пол. Пара ловких движений, и поверх подгузника уже плотно сидели резиновые трусики, после чего она подхватила малышку и заторопилась в кухню.
Выключила газ и залила растворимый кофе кипятком. Ребенок цеплялся за блузку и жался головкой к ее шее. Она чувствовала грудью прикосновение судорожно сжатых ручонок. Перешла в гостиную и опустила малышку в манеж.
– Всё хорошо, – приговаривала она, смягчая хватку и высвобождаясь, – всё хорошо.
Потом вернулась в спальню, захватила горшок и побрела в ванную, вылила содержимое в унитаз, опустила крышку и села.
Окно было приоткрыто. Дети во дворе гоняли мяч. Среди новостроек эхом отдавались их крики. Она встала, откинула занавеску и выглянула на улицу. Какой-то паренек болтался на турнике вниз головой. Волосы – как нарисованные в воздухе черточки. Светленькая девочка в очках – эту она еще ни разу не видела – одиноко сидела на качалке. Девочка крепко держалась, потом встала, потянула балку вверх, оторвала от земли ноги и бухнулась на торчавшую из песка шину. Тут же поднялась на цыпочки и бухнулась снова – и так раз за разом. Она задернула занавеску. Наверное, белье давно постиралось.
Она открыла машинку, выдернула мокрые вещи и набила ими центрифугу. Придерживая правой рукой крышку, левой нажала на рычаг. Центрифуга пришла в движение. Вода хлынула в ванну, сначала большими волнами, потом всё меньше и меньше, и под конец бежала только струйкой, тонкой, постепенно иссякающей. Когда уже только капало, она отпустила рычаг, мотор еще какое-то время работал на холостом ходу, но вскоре выдохся.
Резиновая прокладка опять соскочила. Пришлось поправить, после чего она открыла крышку, выудила одну за другой из центрифуги вещи и стала вешать на веревку, натянутую через всю ванную. В основном пеленки, нижнее белье да полотенца. Вон сколько добра – до утра уж точно не высохнет. Простыню только на прошлой неделе меняла – всё по милости Хольгера, который ни с того ни с сего обмочился. Кто бы мог подумать.
Она защелкнула крышку центрифуги.
Хотела отнести горшок обратно в спальню, но тут ее взгляд упал на медали, висевшие в коридоре возле овального зеркала. Легкая атлетика, десятиборье, военное многоборье. Железки на пестрых ленточках. А ведь она еще молодая. Очень молодая.
Одним рывком она смахнула медали. Те звонко заклацали по полу. Зеркало закачалось, но осталось висеть.
Она поставила горшок возле кроватки, приоткрыла окно, проделала обратный путь по коридору на кухню и взяла кофе. Отнесла чашку в гостиную, поставила на зеленый стол и опустилась на диван.
Ребенок сидел в манеже, широко растопырив ноги, и рыдал. Лицо раскраснелось. С губ свисала ниточка слюны. В аквариуме, подернутом желтоватым светом, метался туда-сюда косяк неоновых рыбок. Вверх бежали маленькие пузырьки. Гуппи куда-то растворились. Равномерно зудел мотор. Сомик цвета черно-белого мрамора, присосавшись огромным ртом к стеклу, слизывал водоросли. В обведенных белым глазах ни капли жизни. Дверь в спальню с грохотом захлопнулась.
От обоев в розочку ее взгляд скользнул к камину цвета охры, задержался на встроенной стенке – телевизор, атлас, энциклопедия в двух томах, альбомы о соцреализме и Олимпийских играх, дальше – сансевиерия и кактусы на подоконнике, подушки в цветастых наволочках, сшитых во время беременности. Над диваном – две репродукции с парусниками, на столе – выточенная Хольгером ваза с фруктами.
В кружке по-прежнему болтался кофе. Она не сделала ни глотка.
Встала и побрела к манежу.
