Красный свет завиделся уже издалека. Впереди маячил перекресток с мёковбергской радиовышкой. Потом пошел лес, который он знал вдоль и поперек. Сразу потянуло прохладой. Хольгер завертел ручку, поднимая окно. Ахим подал знак поворотником и прижался справа к автобусной остановке, рядом с шоссейной сторожкой.
– Ну, бывай. До завтра, значит.
Пальцы приятеля скользнули по рулю, обвитому серебристым плюшем.
– Спасибо, Ахим.
Хольгер подхватил сумку, открыл дверь и выбрался из машины.
Темно-синяя «лада», мигнув, снова вырулила на дорогу. Он смотрел ей вслед. Попытался вспомнить буквы и цифры на номере, но не смог. Наконец машина скрылась в лесу за поворотом.
Он повернулся и зашагал налево по узкой грунтовой дорожке. На полпути к поселку торчал одинокий фонарь. Он горел, хотя сумерки даже не сгустились. В свете фонаря поблескивала каменистая насыпь.
Длинный ряд домов, на одну-две семьи, начинался еще до указателя. В палисадниках цвели розы и дельфиниум. Над входом в сарай, который теперь использовали под гараж, висела на заржавевшей железяке старая конская упряжь. На размалеванной автобусной остановке за круговым перекрестком болталась, как всегда, компания подростков с велосипедами – покуривали. Две головы поднялись на секунду, едва приметно ему кивнули и снова поникли. По крайней мере, здороваются, хоть он и живет в одном квартале с вояками. Он перешел на другую сторону улицы. Из-за изгороди доносилось тихое журчание ручья. Речушка, какая-никакая, а всё же ориентир. Его можно придерживаться. Когда требования оговорены, всё намного проще.
После моста дорога забрала вверх. За церковью он свернул. Перед продуктовым дремал дамский велосипед с защитой для спиц ручной вязки. Его даже не пристегнули. Дальше вырисовывались очертания школы. В крайнем левом окне желтоватого бургомистрова барака приоткрытая занавеска. Но вот и новостройки – три дома, вытянулись лесенкой один за другим. Кое-где в окнах еще горел яркий свет. Асфальт закончился, дальше шел сплошной песок. Вдруг подуло прохладой. Он остановился, стянул с плеча тренировочную куртку и надел.
На детской площадке валялся старый волейбольный мяч с вмятинами. Краска с нижних перекладин на лазалке уже облупилась, – странно, вроде всё новое, не старше двух лет. Он задрал голову и нашел окна их квартиры. На кухне горел свет. В ванной было темно. Чего он ожидал? Если бы знать…
Хольгер открыл дверь и поднялся ступенька за ступенькой на два пролета. У Липпе голосил телевизор. Шаги гулко отдавались на лестнице. Гороховым супом разило от двери Шплетштёссеров.
Возле их квартиры держали вахту сапоги. Заляпанные землей и подернутые тонким слоем пыли. Коврик сбит. Хольгер поправил его ногой. На двери медная табличка с выгравированными именами – его, ее. Он и впрямь притомился.
Он знал, что ключ во внешнем кармане сумки, но всё равно позвонил. Из квартиры донесся звук захлопнувшегося холодильника. Прошла целая вечность, прежде чем дверь отворилась.
Она уже надела ночнушку. Когда он ее обнял, сначала уступила, но потом отвернулась. Он отпустил ее, загнал сумку под вешалку, сел на корточки и стал разуваться.
– Малая спит?
Он поднял голову.
Марлене коротко кивнула и ретировалась в кухню. Там стояла темень. Только лампа отбрасывала на скатерть круг света.
Он нырнул в тапочки и отворил дверь спальни. Ребенок мирно спал в кроватке, вытянув над головой руки. Дыхание ровное, неторопливое. Он вложил свой палец в маленькую полуоткрытую ладошку. Какая безмятежная картина. Поправил одеяло, вышел из комнаты и тихонько закрыл дверь. Сумка еще стояла под вешалкой. Он захватил ее с собой в кухню.
Марлене сидела за столом, откинув голову назад.
– Нас переиграли, зато у меня есть для малышки подарок. – Он положил перед собой ручку. Подошел к холодильнику, дернул дверцу, уставился внутрь и через секунду снова закрыл. Рядом с мойкой лежали картошка и зеленая спаржа – всё почищено. Сейчас бы ромашкового чаю, но возиться с чайником не хватало духу.
Он подошел к столу и отодвинул стул, сел, осторожно коснулся ее плеча, потом в нерешительности остановился и, не зная, что дальше, убрал руку.
Только теперь она удостоила его взгляда. Хольгер пожал плечами, сделал глубокий вдох, выдохнул… В ее глазах чернела ночь.
*
