Помимо означенных обязанностей, какие выполнялись мною с неколебимым рвением, присущим молодому провинциалу домартовского периода, редкие свободные часы я посвящал уже не кормовым и зерновым культурам, задававшим тон в полевом цикле, но своеобычным явлениям токсической флоры, поскольку с давних пор предметом моего жгучего интереса являлись растения, приносившие человеку и скотине не столько пользу, сколько вред. И то, как они воздействовали на окружающее, завораживало меня более всего; однако в этом, по моему разумению, негласном порядке не хватало системы, из-за чего отличить безвредные травы от таких, которые нередко для жизни опасны, практически было невозможно, а ведь в каждом семействе встречались самые разные виды: как безобидные, навроде овоща, годные даже для употребления в пищу, так и те, что обладали иными свойствами, вызывали рвоту и удушье. То были времена, когда в деревнях Богемии грибы служили основным рационом питания, когда матери, чаявшие убаюкать младенцев или просто укрепить их сон, подкладывали в колыбели букетики
Я собирал и подвергал досмотру всё, что росло вдоль троп и ручьев, на пустошах и лугах, обследовал полуистлевшие кишки скотины, околевшей после злосчастного лакомства, вел журналы наблюдений – и всё, дабы исполнить одно респектабельное свое намерение и издать справочник ядовитых растений и трав Богемии, а также трактат о произрастающих в здешних краях грибах, преимущественно съедобных, но чаще всего ядовитых. Благодатнейшим подспорьем для дальнейших моих изысканий стало затмевавшее все прочие учение о споровых, которое на протяжении долгого времени всерьез никем не принималось, но – благодаря Кромбхольцу и его беспримерным штудиям – совсем недавно было открыто заново; опираясь на это учение, я углубился в тайнобрачие растений, в коем видел гарантию сохранения рода.
Результаты этих наблюдений – хоть и недостаточных для выведения универсальных законов – встретили весьма благосклонную оценку. Завязался живой научный диалог, и вскоре я – новоиспеченный член сразу нескольких ученых обществ – уже вращался в кругах посвященных, стараниями которых мировое знание – пусть даже в такой скромной области, как перепись растений, – неустанно приумножалось. Славное было время. Я ботанизировал, следил за земельными книгами князя, вел себя безупречно, как подобает строгому начальнику и толковому подданному, и сверх того – чувствовал расположение к одной особе женского пола, отвечавшей мне взаимностью, сдержанной ровно в той мере, какая попускала дерзновенные мои порывы. Шли годы, за уборкой хлеба следовала молотьба, после сбора шишек хмеля срывали фрукты, скормив зеленый корм, сеяли свеклу; проводимые мною меры в целях умножения пахотных земель, вследствие которых выкорчевывались леса, поднималась целина, отводилась из болота вода и осушались до торфянистого дна пруды, – все эти меры в конце концов возымели благотворный эффект. Но пока я всецело радел о будущем и сосредотачивался на всякого рода практической пользе, личная моя наука со всеми ее изысканиями мало-помалу сходила на нет; в безбрежном море метаморфоз природа, чем ближе я подносил к ней свою лупу, тем сильнее походила на дикий хаос, обуздать который, казалось, не под силу ни одной властной руке, – то было ощущение, знакомое каждому, кто когда-либо мыслил увязать теорию с практикой. Ты трудишься не покладая рук, пытаясь упорядочить хаос и придать ему структуру, в твердой уверенности, что обогащаешь науку, хотя на самом деле только заводишь ее в тупик.
