Постепенно к наполнявшим мою душу радужным представлениям о всеобъемлющем порядке примешалось трудноописуемое чувство, обнажавшее всю подлость того, что я совершал, и обострилось оно еще более после серии случаев незаконной вырубки леса, которая была осуществлена с поражавшей воображение безрассудной дерзостью. Каждый загубленный ствол занозой сидел в моей плоти, и она саднила так же, как саднила моя душа об утраченной чести, – я подолгу гулял в надежде очиститься от желчи бессилия, и мало-помалу рейды по лесу заменили мне посещение церкви. Но в один воскресный день, по обыкновению прочесывая непролазные богемские дебри, я зашел в глубокую чащу, где росли только ели и зияли несметные прогалины, усеянные после разновидных верхушечных ветровалов мертвой древесиной, что придавала лесу израненный вид; я блуждал, охваченный необъяснимым, осмелюсь даже сказать, вещим трепетом, и когда выдернул из земли особенно великолепный экземпляр папоротника и внимательно его рассмотрел, то сделал для себя весьма примечательное и совершенно бесспорное открытие: корни сей королевской травы имели форму убывающего полумесяца. Тот миг прозрения, которое с тех пор меня не отпускало, как не отпускает иного сон, был отмечен священной тишиной, не нарушаемой даже птицами, – ни крика, ни единого звука, ни пения. Я с готовностью принял это знамение свыше, чувствуя, как давит оно на душу тяжелым бременем. Но словно столь непреложного свидетельства было недостаточно, уже через несколько дней, ранним утром 8 июля 1842 года, меня накрыла гигантская тень голубовато-серого лунного диска, вставшего между мной и Солнцем, полным затмением которого мне – в силу тогдашнего своего местонахождения – увы, так и не удалось насладиться, в отличие от тех, кому посчастливилось оказаться всего в ста милях к югу. Когда в тот знаменательный день раскаленный шар уменьшился до тонкой полоски и озарявший двор свет сделался мертвенно-бледным, когда домашняя птица смолкла и укрылась в сарае, голова моя закружилась, кровь прилила к сердцу, и в наступившую вслед за этим секунду мне с ослепительной ясностью предстала одна простая истина: если исполнился намерения покорить могучее древо науки ботаники и взобраться до самого последнего его ответвления, ты должен обратить свои помыслы к величайшим явлениям неба, под сводом которого пребывает весь дольний мир. Насколько естественным было переметнуться от тайной жизни растений к загадочной и упорядоченной системе светил, я понял уже вскоре после того, как приступил к новым штудиям, ведь уже с незапамятных времен большинство алхимиков подвизались в ботанике, а самые выдающиеся из них в астрологии и в астрономии, подобно создателю известной теории о том, что у всякого растения есть на небе близнец в образе звезды. О том, сколь тесно связаны небесная наука и учение о ядах, не в последнюю очередь свидетельствуют строки из Откровения Иоанна, в его время малопонятные, предвестившие роковое падение на Землю звезды Полынь, какое не только обернулось гибелью трети планеты, но, как известно, уничтожило архивы записанного на кварцевом стекле человеческого ДНК, которому назначалось жить вечно, – всё это потребовало немедленного нашего вмешательства здесь и сейчас, невзирая на то, что испокон веков мы – опять же из соображений благоразумия – обыкновенно имели дело с миром, как говорится, аналоговым, а не с эфемерным нечто, состоящим из нулей и единиц и всецело зависящим от наличия электрического прибора. В те далекие дни человечеству, ослепленному наивной верой в непогрешимость своего удивительного дара изобретательства, довелось вновь столкнуться с тягчайшими последствиями собственного невежества. Теперь-то уж ясно: Земля – прибежище не самое надежное и не будет таковым никогда.
