За столом она долго молчала, обхватив чашку ладонями, словно вытягивая из нее тепло, потом сказала:
– Как прошло?
– Выговор, – коротко ответил Костя.
– А у меня сегодня приняли передачу.
– Какую передачу?
– Отцу. В «Крестах» на той неделе не приняли, а сегодня на Шпалерной приняли. И вещи, и деньги.
Костя помолчал, обдумывая, спросил:
– И что это значит?
– Что он жив, что он в Ленинграде, что идет следствие и еще есть надежда. Может быть, дадут свидание.
– Я не пойду, – быстро сказал Костя.
– Твое право, – вздохнула мать. – Я приму любой твой выбор. Даже если ты отречешься не только от него, но и от меня.
– Что за чушь ты несешь! – вспыхнул Костя.
Мать поморщилась, но замечания делать не стала, произнесла подчеркнуто спокойно:
– Я не успела рассказать тебе еще одну новость. Через две недели нас высылают.
– Как высылают? Куда?
– В Кандалакшу.
– Почему?
– Как социально опасных, – ответила мать и улыбнулась. – Мы с тобой социально опасные, оказывается.
– Почему ты смеешься? – закричал Костя.
– Смеяться или плакать – все, что нам остается. Не относиться же к этому всерьез.
– У меня вся жизнь ломается, а ты не можешь относиться всерьез?!
– Завтра я пойду к Абраму Федоровичу, возможно, он сумеет как-то нам помочь. Или свяжет с кем-то, кто может. Но я бы не стала особо на это рассчитывать. Перестань кричать и сядь, пожалуйста, нам нужно серьезно поговорить.
Костя сел, она налила себе свежего чаю, сказала:
– Первое и самое главное. Ты не обязан ехать, Тин-Тин. Ты можешь отречься от родителей, пойти работать, как Юра, заработать себе за три-четыре года правильную трудовую биографию и начать все сначала. Я пойму тебя, и отец бы понял. Я успела снять деньги из банка. На полкомнаты где-нибудь на Выборгской тебе хватит на год.
– А ты?
– Я уеду в Кандалакшу, осмотрюсь, устроюсь на работу и напишу тебе. Мы придумаем, как общаться. Если ты захочешь, конечно. Теперь второе. Люди живут и в Кандалакше. И даже бывают там счастливы. До тех пор, пока ты свободен, хотя бы относительно, хотя бы в части своих выборов, – счастье возможно. Даже когда тебя отрывают от близких, выдирают с кровью и мясом из любимого города. – У нее дрогнул голос, она торопливо встала из-за стола, отошла к окну, сказала, не поворачиваясь: – Мне только отца жалко, господи, как мне его жалко. Не будет передач – он подумает, что мы, что я…
– Из-за него это все, – буркнул Костя. – Если бы не он, ничего бы не было.
– Если бы он не что? – резко повернувшись, спросила мать, но осеклась, опустилась на стул, сказала устало: – Извини. Я не хочу затруднять тебе выбор, но откладывать этот выбор больше нельзя, ты должен сделать его быстро, сегодня-завтра.
Костя ушел к себе, плюхнулся на кровать, взял со стола любимую семейную фотографию, сделанную, когда ему исполнилось десять. Отец, в костюме и при галстуке, обнимал за талию мать в красивом длинном платье, в высокой причудливой прическе, а Костя в своем первом взрослом пиджаке стоял сбоку и смотрел на них, слегка запрокинув голову, словно удивляясь своим молодым, красивым родителям. Почему, почему не могло быть и дальше так? Почему он должен выбирать? Как можно заставлять его делать такой страшный, ненормальный выбор, между родителями и страной, родителями и будущим, между двумя частями, на которые сейчас, сегодня или завтра, он должен разделить, разорвать себя раз и навсегда?
– Ненавижу, – сказал он и швырнул фотографию в стену.
Зазвенело разбитое стекло, мать заглянула в комнату и молча скрылась, вернулась с совком и веником, подняла фотографию, подмела осколки.
Ночью Костя проснулся от того, что захотелось пить. Он сел на кровати, пытаясь проснуться ровно настолько, чтобы добрести вслепую до кухни и налить воды, но не больше. Из родительской спальни доносились странные глухие звуки. На цыпочках он подкрался к двери и заглянул в комнату. Мать в ночной рубахе, смутно белеющей в темноте, с распущенными волосами сидела на кровати и мерно билась головой о кроватную спинку.
Он попятился, сел на пол в коридоре и долго так сидел, впервые в жизни ничего не ощущая и ни о чем не думая, словно его вообще не было больше, а осталась только пустая оболочка, старая змеиная кожа, сухая и бесполезная. В какой-то момент он пришел в себя, прислушался – удары прекратились. Он вернулся в комнату, залез в кровать, укрылся с головой одеялом, повторяя бесконечно: «Не хочу, ничего не хочу, ничего не хочу, ничего не…»
Утром он пошел в школу – мать настояла. Нина к нему не подходила, смотрела издали, и ему показалось, что глаза у нее были заплаканные. На второй переменке к нему подошла Настя Воронова, Нинина задушевная подружка, сказала осуждающе:
– Вот ты, Успенский, ее шпыняешь, а у нее из-за тебя дома неприятности, между прочим.
– Какие неприятности? У кого? – не понял Костя.
– У кого, у кого, – передразнила она. – У Нины. Ей отец запретил с тобой встречаться.
– Почему?
– Ну ты тупой, Успенский, прямо как с Пряжки. Потому что отца твоего посадили. А у нее отец в органах. Ему нельзя.
– У кого отец в органах? – спросил Костя.
Воронова покрутила пальцем у виска и отошла.