– Ну, не знаю, – протянул Сашка. – Красивая не разденется ни фига. Зачем ей?
Ася одевалась, медленно облекала длинное тело во что-то нежное, прозрачное, кружевное. Натянув платье, она села на кровать с чулками в руках и задумалась, потом подошла к столу, взяла стоявшую на нем фотокарточку и долго ее разглядывала, потом надела чулки, достала из шкафа туфли и вышла из комнаты. Костя быстро соскользнул с дерева, надеясь перехватить ее у парадной, но через четверть часа ее все еще не было. Он вернулся к дереву, залез, снова глянул в окно. Горела только настольная лампа, в полутьме комнаты он с трудом различил Асю, сидящую на кровати спиной к нему с той же фотокарточкой в руках. Пытаясь разглядеть, кто изображен на фотографии, он изогнулся так сильно, что едва не потерял равновесие, ветка опасно прогнулась и задела металлический оконный карниз. Карниз задребезжал, Ася вздрогнула, подняла глаза, подбежала к окну. С минуту они молча смотрели друг на друга, потом она открыла окно и сказала:
– Ну заходи, коли пришел.
– Отойди, – прохрипел Костя, голос почему-то не слушался его.
– С ума сошел, – сказала она, сделав шаг назад.
Он спустил ноги с ветки, раскачался, чувствуя, как напрягается ветка и липкий страх обволакивает тело, изо всех сил выкинул ноги вперед.
– Ты что?! – крикнула она.
Он отпустил ветку, влетел в окно и упал на пол, так больно ударившись копчиком, что из глаз потекли слезы. Ася подбежала, наклонилась над ним, спросила:
– Живой?
– Аська, что там у тебя? – позвала из глубины квартиры Анна Ивановна.
– Стул упал, – крикнула Ася.
Губы у нее дрожали, лицо было неестественно белым, словно набеленным.
– Живой, – все еще лежа на полу и кривясь от боли, пробормотал Костя.
– Дурак, – сказала она сквозь слезы, – кретин, идиот безмозглый.
Костя сел, пошевелил руками, ногами, пробормотал:
– Ты пригласила, я пришел.
Она села рядом на пол и вдруг обхватила его рукой за шею и прижалась губами к краешку его губ, потом отпустила, прошептала:
– У тебя кровь, я сейчас, – и выбежала из комнаты.
Он встал с трудом, оперся на стол, взял лежащую на столе фотографию и тут же положил на место, потому что Ася вернулась, усадила его на кровать, протерла расцарапанное в кровь лицо, посмотрела выжидающе.
– Нас могут выселить из Питера, – сказал он. – Я хотел тебя увидеть.
– Когда? – ахнула она, глядя на него круглыми глазами.
– Летом.
– Ася! Ужинать! – крикнула Анна Ивановна.
– Она не отстанет, – с досадой сказала Ася. – Ты можешь идти?
Костя сделал несколько неуверенных шагов. Боль потихоньку отпускала, и он кивнул: могу.
– Вот что, – быстро проговорила она. – Я сейчас мать отвлеку на кухне, а ты выходи пока. А послезавтра у Маринки вечеринка, ты приходи туда, ладно?
– Что за вечеринка?
– Обычная, поиграем, поболтаем, фокстрот потанцуем. Там можно нормально поговорить.
– А где твой Арик? – не удержавшись, спросил Костя.
– Нету, – легко сказала она. – Был и нету. Так ты придешь?
– Приду.
Домой вместо обычных четверти часа он ковылял полный час, заскочив по дороге на пару минут к Ростику. Было больно, но он почти не замечал боли, потому что всю дорогу думал только об одном, о фотографии на ее столе, на которой, вырезанный из общей новогодней фотографии, увеличенный и вставленный в рамку, хмурый и недовольный, был он сам.
Придя домой, он обнаружил, что матери нет. Наскоро перекусив холодным мясом из борща и куском хлеба, он сел делать уроки – ему был нужен свободный вечер. Мать пришла невеселая, но он не заметил, слишком был занят тем, о чем собирался ее просить.
Он знал, что мать не засмеется, не улыбнется взрослой всепонимающей снисходительной улыбкой, которую Костя терпеть не мог, даже не спросит зачем. И все-таки просить было трудно, и он долго сидел, тупо глядя в стол и собираясь с силами, пока мать пила чай и убирала со стола. Когда она села штопать носки, он решился и выпалил:
– Мам, научи меня танцевать фокстрот!
Мать ответила не сразу, пропустила пару раз нитку сквозь решетку штопки, иголка в ее руках летала быстрой крошечной птицей с длинным тонким хвостом, вверх-вниз, вверх-вниз. Потом воткнула иголку в носок, повернулась к Косте и сказала:
– Но у нас нет музыки, патефон конфисковали, ты забыл?
– Я взял патефон у Ростика.
Мать улыбнулась, и сразу все стало просто. Вдвоем они оттащили в кухню вешалку, трюмо и отцовский велосипед. Теперь в коридоре было полно места. Костя поставил на сундук патефон, раскрыл, достал пластинку. Спина еще чуть-чуть побаливала, и он даже рад был этому, потому что, поставив иглу на пластинку, тут же вспомнил, как отец танцевал с матерью, всего три месяца назад, на Новый год, вспомнил и снял иглу, было что-то нечестное, неправильное в том, что отец в тюрьме, а они танцуют. Но мать улыбнулась своей печальной полуулыбкой и снова поставила иглу на пластинку.
– От того, что ты остановишь свою жизнь, отцу лучше не будет, – сказала она, кладя руку Косте на плечо.
– А ты? – спросил Костя. – Ты же остановила свою жизнь.