– Булка есть, – сказал Костя. – Изюм, масло подсолнечное. Картошка есть и лук.
– О! – оживилась она. – Самое то. Картошечки нажарим, с луком. И чаем запьем.
Костя улыбнулся, это ему тоже очень в ней нравилось – она бывала разной, то изысканной и надменной, то недоброй и язвительной, то простой и доступной, как сейчас.
– Ты чего? – спросила она, сбросив ему на руки пальто.
– Ничего, – сказал он. – Я боялся, что ты не придешь. Что они тебя запугают.
Она не ответила, только дернула презрительно плечом и прошла на кухню.
– Аська, – сказал он, наблюдая, как длинной змеей вьется с ее ножа картофельная кожура, – откуда ты все умеешь? У вас же домработница есть.
– Так Валя и научила, – засмеялась она. – Сколько я в детстве возле нее вертелась. И вообще, ты же знаешь, я люблю руками работать. У нас все девчонки хотят во врачи или в летчицы. Скажешь, что ты хочешь поваром стать или портнихой, так скривятся, словно у них демидовские прииски в наследстве. А между прочим, повар и портниха – самые важные профессии.
– Ну ты загнула. Врач, по-твоему, не важная?
– Важная. Но без врача только больные умрут, а без повара – все повымрут.
– Ты что, в повара́ собралась? Что ж ты дома никогда не готовишь?
– Я против закабаления женщины на кухне, – важно сказала Ася, точными частыми движениями кроша картошку на ровные бруски.
Костя фыркнул, она сердито топнула ногой.
– А Вале, значит, можно закрепощаться? – спросил он.
– Валя работает и получает за это зарплату. Это другое. А собираюсь я не в повара, а в модельеры одежды.
– Фасончики придумывать?
– Да, фасончики. А ты картинки будешь малевать?
– Не сердись, – примирительно сказал Костя, подошел к ней, ткнулся головой ей в плечо.
Ася дернула плечом, стряхивая его голову, он ткнулся снова.
– Отстань, Конс, у меня нож в руках, – прикрикнула она.
Высыпав картошку на сковородку, она вытащила из школьной сумки знакомый конверт, протянула Косте. Он взял, аккуратно распечатал, высыпал на стол крупные зеленовато-серые банкноты.
– Червонцы! – уважительно заметила Ася.
Он не ответил, достал из конверта сложенный пополам тетрадный листок, развернул, прочитал: «Трать разумно. Не унывай. Учись хорошо. Верь хорошему, плохому не верь. Папа». Он бросил листок на стол, сжал кулаки. И это – все, что отец хотел ему сказать, уходя туда, откуда еще никто из ушедших не возвращался: учись хорошо. Досада на родителей вновь поднялась в нем; не зная, как подавить ее, он собрал и пересчитал банкноты. Получилось двадцать штук, двести червонцев, две тысячи рублей. Если в месяц тратить рублей по двести, можно жить почти целый год, а если по сто – то почти два. И не искать работу, не вливаться в эту угрюмую, сумрачную, усталую толпу, что видел он возле Юркиной проходной. Вспомнив о Юрке, он задумался так крепко, что Асе пришлось стукнуть его ложкой по лбу.
– Ешь быстро, – велела она, – а то сосед твой придет. Я с ним вчера битый час беседовала, отделаться не могла. Не нравится он мне.
– Да нет, он ничего, – вяло сказал Костя, взяв вилку. – Халвой меня вчера угощал. Жалел.
– Сам посадил и сам жалеет? Крокодильи слезы.
Костя не стал спорить, доел картошку, напился чаю, вымыл тарелки и чашки, прошел вслед за Асей в комнату.
Она уселась на кровати, включила настольную лампу, посмотрела на Костю, прищурив длинный глаз, сказала:
– Поселиться у тебя, что ли. С маман поскандалила, домой совсем неохота.
– Она ко мне не пускала?
– Да это полбеды. Она меня жизни учила. Рассказывала, что первая любовь никогда ничем не кончается и это даже хорошо, потому что остаются романтические воспоминания, не заеденные бытом. Представляешь? Мы с тобой должны расстаться, чтобы сохранить романтические воспоминания.
– А ты что сказала?
– Что у нас еще мало романтических воспоминаний, надо побольше поднакопить, вот когда накопим достаточно – тогда и разойдемся.
Костя улыбнулся неуверенно, Ася вздохнула, похлопала ладонью по кровати, он сел рядом.
– А ты думаешь, у нас любовь, Конс? – неожиданно серьезно и тихо спросила она, заглядывая ему в глаза. – Вот это и есть любовь?
– Я не знаю, – так же тихо ответил он. – Я просто думаю о тебе все время, пока не сплю, а когда сплю, то вижу тебя во сне. Я могу узнать тебя с завязанными глазами, по запаху, по звуку шагов, по руке на ощупь. Когда ты рядом, мне не страшно.
– Но так же всегда было.
– Нет, – сказал он, – не всегда.
Она протянула руку, медленно, нежно провела ладонью по его лицу, потом вдруг встала и потушила большой свет.
– Это зачем? – спросил Костя, чувствуя, как резко и сильно ухает сердце.
– Создаем романтические воспоминания, – сказала она и села рядом с ним. Даже в полутьме, в тусклом свете настольной лампы, было заметно, как блестят ее глаза.
Ушла она поздно вечером, провожать себя запретила, пригрозила, что если заметит, как он за ней идет, то больше не появится.