– Да хватит, там дешево, и шамовка нормальная. Винегрет и чай, точно хватит.
В широком светлом зале Юрка выбрал столик в самом углу, за колонной, у окна. Винегрет и вправду был вкусный, Костя вспомнил, что не ел со вчерашнего дня, взял еще порцию, насобирав по карманам копейки.
– Родители денег совсем не оставили? – спросил Юрка.
– Оставили, – вспомнил Костя. – У Асиной мамаши.
– Так забери.
– Поругался с ней.
– Из-за чего?
– Из-за Аси, – объяснил Костя и покраснел. – Она не хочет, чтобы мы с Асей встречались.
– А вы что, того? – удивился Юрка. – Я думал, вы так просто, друзья детства.
– Это раньше, – сказал Костя. Говорить об Асе не хотелось ни с кем, даже с Юркой. Казалось: стоит дать имя тому неясному, новому, нежному, тонкому, что соединяло их, и оно порвется, разрушится, испортится, как портится от света недопроявленная фотография.
– А она что? – спросил Юрка. – Ася?
– Не знаю. Я обещал, что не буду больше… встречаться.
– Ну и осел, – рассердился Юрка. – Если она сама не хочет – это другое дело. А если мамаша ее – тебе-то что до того? Вообще пофиг.
– Она говорит, это для Аси опасно.
– Что опасно? – тихо, но с нажимом спросил Юрка. – Что опасно?
– Ну, с такими, как я.
– Так вот почему ты ко мне за полгода всего пять раз пришел, – все так же тихо произнес Юрка. – Потому что это опасно, да?
Костя вздохнул. Объяснять не хотелось, но Юрка ждал, нехорошо ждал, со злостью, и он пробормотал, глядя в стол:
– Не поэтому, просто… Стыдно как-то было. У тебя все плохо, у меня все хорошо. Что я тебе скажу?
– Ну точно осел. Полный осел, – усмехнулся Юрка. – Ничего не надо говорить. Вот мы сидим, винегрет рубаем, и все.
Он стукнул Костю по спине, Костя стукнул его в ответ, заказали еще по чаю. Костя сказал:
– Я еще с Морозовой гулял. С Нинкой. Два месяца, каждый день почти. Девчонки, ты же знаешь.
– А потом? – с любопытством спросил Юрка.
– Отца арестовали, – ответил Костя, понимая, что говорит неправду, не полную правду, но не зная, как объяснить по-другому. – А у нее папаша в органах.
– Ясно.
Помолчали. Юрка потягивал чай, Костя ловил вилкой последний кусочек морковки, но крошечный оранжевый кубик все время ускользал.
– Ко мне тут тоже одна… интересовалась, – произнес Юрка и улыбнулся, впервые за много-много месяцев. – Отвадил. Некогда мне.
– Если бы нравилась, не отвадил бы, – сказал Костя.
Юрка засмеялся, Костя подхватил.
– Слушай, – резко оборвав смех, прошептал Юрка. – Не оборачивайся только. Там за столбом мужик сидит и все время на тебя пялится.
– Какой мужик? – побледнев, спросил Костя. – Высокий, здоровый?
– Трудно сказать, он же сидит. Но вроде высокий.
– В сером пальто и клетчатой кепке?
– Похоже. А ты что, знаешь его?
– Не знаю. Но он за мной уже полгода следит.
– Как следит?
Костя не ответил, Юрка сбросил вилку на пол, вилка отлетела за колонну, к соседнему столику.
– Кончай баловать, – прикрикнула официантка, протиравшая столик напротив.
Юрка встал, пошел подобрать вилку, вернувшись, сказал разочарованно:
– Ушел. А с чего ты взял, что следит?
– Все время его встречаю.
– Ну ты загнул. Я вон Егорыча, мастера своего, все время встречаю. В трамвае Егорыч, в магазине Егорыч, у проходной опять Егорыч. И что? Просто живет где-то рядом или работает.
Костя поднял бровь, но спорить не стал.
Домой Костя вернулся поздно, замерзший, усталый и снова голодный. Поставил на плиту чайник, в кухонном шкафу обнаружил половину свежей булки, постоял над ней в задумчивости.
– Да ты бери, не стесняйся, – сказал неслышно подошедший Долгих. – Я с тобой тоже почаевничаю, коли ты не против.
Костя обернулся. Сосед в нижней рубахе и кальсонах стоял в дверях кухни.
Уходить было смешно, прогнать его – невозможно. Костя достал две кружки, налил чаю. Сосед крупными ломтями нарезал булку, достал из шкафа завернутый в бумажку кусок халвы, из ледника под окном – брусок сливочного масла, положил на стол. Была бы мать, она непременно нарезала бы халву красивыми кубиками и подала бы десертные вилочки. И булку тоже нарезала бы тоненькими аккуратными ломтиками, и масло выложила в масленку. Но матери не было, и Костя не стал ничего делать или говорить.
– Тут к тебе подруга приходила, – отхлебнув горячего чаю, сообщил Долгих. – Симпатичная. Часа два ждала почитай, а то и три. Записку оставила в комнате.
– Спасибо, – вежливо сказал Костя и тоже глотнул чаю. Нельзя было показывать этому человеку-зверю, что для него значит Ася.
– Ты халву-то ешь, не стесняйся, она свежая, вкусная. Булку маслом помажь, а сверху халвы покроши. Вкус получится – ум отъешь. Меня в Туркестане научили, когда с басмачами воевал. Вот, на-ка, я тебе сделаю.
Он протянул Косте бутерброд, щедро посыпанный халвой. Сердясь на себя, Костя взял, Долгих густо намазал маслом еще один ломоть, долил в кружку кипятка, спросил:
– Как жить собираешься?
– Работать пойду, – нехотя сказал Костя.
– А школа что ж?
– А жить на что? – с вызовом глядя на соседа, спросил Костя.
Долгих вздохнул, спросил:
– Тебе сколько годов-то, шестнадцать?
– Ну шестнадцать, – буркнул Костя.