Костя закрыл дверь, сел в коридоре на пол и долго рассматривал себя в трюмо, размышляя, что она в нем могла найти. Из зеркала смотрел высокий хмурый парень, слишком худой, слишком белокожий, брови у него были слишком густые, рот слишком длинный, нос слишком плоский. Хороши были только глаза, большие, продолговатые, пепельно-синие. И фамильная родинка над правой бровью, она всегда ему нравилась. Она была и у матери, и на фотографии дедушки он тоже смог ее разглядеть.
В двери повернулся ключ. Костя вскочил, но в комнату удрать не успел. Долгих вошел, громко пыхтя, в каждой руке у него был большой бумажный пакет. Из пакетов так вкусно пахло, что Костя невольно сглотнул слюну. Сосед заметил, протянул Косте один пакет:
– Отнеси на кухню, будь другом. Паек получил, сейчас мы с тобой почаевничаем вволю.
– Спасибо, я сыт, – сказал Костя, но сосед только засмеялся:
– В шестнадцать лет не бываешь сыт, это я с себя помню, только и дум, где бы порубать да как до девчонки присуседиться. Я, правда, уже красным конником был в шестнадцать, за мировую революцию воевал, а все едино – только еда да девки на уме были. Так уж мир устроен.
Костя положил пакет на стол, откашлялся, подумал вдруг, что даже не знает, как соседа зовут. Словно прочитав Костины мысли, тот сказал:
– Давай на имена. Тебя ведь Константином кличут, верно? А меня Андрей Иваныч.
– У меня к вам просьба, Андрей Иванович, – сказал Костя. – В маминой комнате остались все мои краски и кисти. Она пока не запечатана, только заклеена, могу я забрать их оттуда?
– А ты художник, что ли? – с живым интересом спросил Долгих.
– Я… рисую. Мы вместе с матерью рисовали. Она меня учила.
– Так-так-так, – сказал Долгих, встал с табурета, сделал круг по кухне, потирая руки. – Так-так-так. И что, хорошо у тебя получается?
Костя пожал плечами, Долгих вдруг вытащил из нагрудного кармана френча карандаш, вытряхнул на стол содержимое бумажного пакета, протянул пустой пакет Косте, велел:
– А вот меня изобрази-ка.
– Я не портретист, – невольно улыбнулся Костя.
– Смеешься, – с обидой сказал Долгих. – Того не понимаешь, что всю эту культуру, что вам нынче в школах на блюдечке несут, нам и взять-то негде было. Давай-ка, попробуй, нарисуй.
Решив, что кисти и краски того стоят, а сосед быстрее отстанет, когда увидит, как мало он умеет, Костя взял карандаш, сел за стол. Долгих обошел стол, стал у Кости за спиной, это раздражало, пришлось снова напомнить себе про кисти и краски. Через пять минут он протянул соседу набросок, довольно карикатурный. Тот глянул, сказал с явным удовольствием:
– Умеешь, вот ей-богу, умеешь, – и захохотал, так громко, весело и вкусно, что Костя тоже заулыбался.
– А вот такого художника, Рембрандта, знаешь?
– Знаю, конечно.
– В Эрмитаж нас с работы водили, картину показывали «Возвращение блудного сына». Хорошая картина, понравилась мне. Экскурсовод нам про нее прояснил. Но вот я тебе правду скажу, я русские картины больше люблю. «Бурлаки на Волге» там или «Девятый вал» – вот это картины. Не Библия, а правда, как есть.
– Рембрандт триста лет назад жил, – сказал Костя, – а Репин с Айвазовским недавно.
– Тоже верно, – согласился Долгих. – А вот про двадцатый век. Ты такого художника, Филонова, знаешь?
– Знаю, – удивился Костя. – Мама к нему ходила года три назад. Потом ушла.
– Почему? – быстро спросил Долгих.
Костя нахмурился, вспоминая, сказал неуверенно:
– Кажется, у них были художественные разногласия. Я не помню точно.
Долгих глянул искоса, убрал в шкаф продукты, налил себе и Косте чаю, потом решил:
– Ладно, под мою ответственность – иди забирай свои краски.
Костя встал, вышел в коридор, осторожно отклеил белую ленту.
– Давай подержу ее, – предложил Долгих.
В спальне пахло матерью: пачули, медом, апельсинами. Ее любимые духи, «Коти», все еще стояли на тумбочке, несколько капель на самом дне красивого квадратного флакона, мать берегла их для больших праздников. Постель была застелена, вещи убраны в шкаф, начисто отмытые кисти вставлены по ранжиру в большой граненый стакан, настольный этюдник, в котором мать хранила краски, закрыт на защелку, чтобы краски не сохли, стопка бумаги аккуратно выровнена. У Кости защипало в носу, он встряхнул головой, быстро провел ладонью по кровати, словно надеясь ощутить оставленное родителями тепло, потом взял этюдник, стопку бумаги и стакан с кистями и вышел.
Долгих снова заклеил дверь, спросил Костю:
– Раньше-то мать с тобой занималась, говоришь. А теперь как же? Теперь тебе надо кого-нибудь тоже найти – или как это у вас у художников?
– По-разному, – рассеянно ответил Костя.
– Ладно уж, иди, – засмеялся сосед, – вижу, не терпится тебе.