– Костя, милый, – сказала она, и он с ужасом услышал слезы в ее голосе, – ну пойми же ты, поверь мне, уж в чем, в чем, а в этом я знаю толк. У вас все равно ничего не выйдет, вы очень разные, и потом, эти первые влюбленности, они так часто, почти всегда, ничем не кончаются. Ну не порти ты ей жизнь, не бери такой грех на душу. Она поплачет и успокоится, все успокаиваются. Вот пройдет пара лет, кончится этот кошмар, ну не могут же они всех посадить, кто-то же работать должен, тогда приходи, если тебе еще захочется тогда. А сейчас – оставь ее. А я тебя на работу устрою, хорошую работу, к знакомому в техотдел, чертежником, только оставь ее, я прошу тебя. Если тебе деньги нужны или помощь, постирать там, зашить, достать чего – я всегда пожалуйста, но…
Костя встал, с шумом отодвинув стул. Она тоже поднялась, посмотрела на него с испугом. Он сказал, глядя ей прямо в глаза:
– Не беспокойтесь, Анна Ивановна, я больше не буду мешать ни вам, ни Асе.
Выскочив в коридор, он сунул ноги в ботинки, не завязывая шнурков, схватил с вешалки куртку. Анна Ивановна выбежала следом, крикнула:
– Костя, подожди, ну, подожди же, ну что ты завелся, как бешеный?
Он нахлобучил шапку и, не оборачиваясь, хлопнул дверью.
Долго, до сумерек, он бродил по городу. Сначала шел не глядя, куда ноги вели, потом сел на первый подвернувшийся трамвай. Главное было двигаться, смотреть по сторонам, не прислушиваться к себе, не думать, не вспоминать, не жалеть. В трамвае он задремал, кондуктор растолкал его, он выскочил на первой же остановке и долго оглядывался, соображая, куда попал, пока не увидел в конце улицы стеклянный фонарь фабрики Володарского (как мать расстраивалась, когда с него сняли шпиль) и тут же вспомнил: Юрка. Конечно же, Юрка. Единственный человек, который может понять его сейчас, который знает, как это, который не будет ни рыдать, ни чураться, ни задавать дурацких вопросов. Юркина типография совсем близко. Он посмотрел на часы: три. Если Юрка идет в вечернюю смену, он будет у проходной в полчетвертого, если с утренней – в начале пятого. Времени как раз хватало, чтобы дойти.
Пока шел, он разрешил себе думать о Асе. Что бы ни говорили ей и как бы ни запрещали, она найдет способ и придет к нему, это он знал точно. И что делать тогда? Прогнать? Поссориться? Нарушить слово? Думал он до самой проходной, но так ничего и не придумал. Зато, стоя напротив проходной, в которую уже стекались прерывистым потоком идущие на вечернюю смену, он надумал другую важную мысль: надо попросить Юрку помочь устроиться в типографию. Много денег ему не надо, только на еду, за квартиру и в «Электроток». Теперь, когда у него осталась одна комната из трех, за квартиру он будет платить треть, а за свет – пополам с Долгих. Как-нибудь проживет. Юрка же живет.
Наконец навстречу редким бегущим опаздывающим потянулся из проходной медленный, усталый встречный поток. Костя подошел к краю тротуара, чтобы не прозевать Юрку, но тот сам его заметил, отделился от толпы, перешел улицу, пожал Косте руку, сказал, закуривая:
– Знал, что ты придешь.
– Почему?
– Сашка здесь был вчера, тебя искал, сказал, в школу не ходишь. Сказал, передать, чтобы на комсомольское собрание пришел.
– Не пойду.
– Исключат.
– И фиг с ним.
– Как так? Ты же вроде активист?
– Мать арестовали.
Юрка затянулся глубоко и долго, выпустил струйку дыма, проследил, как она медленно тает во влажном, плотном апрельском воздухе, спросил:
– Отрекаться будешь?
– Нет.
– А квартира?
– Одну комнату оставили, поделенную.
Юрка снова затянулся, не спеша выпустил дым через ноздри, сказал:
– Может, и лучше отречься, вот не знаю. Отрекся бы я, может, тоже оставили бы комнату. И Юльку бы не забрали.
– Нашел ты ее?
– Нашел. Друг отцовский помог, не побоялся. Таращанский детский дом. Под Киевом.
– Что делать будешь?
– Деньги копить. Меня в ученики наборщика взяли. Полгода ученик, потом сдам на разряд, там уж совсем другие деньги пойдут. Паспорт получу, денег подкоплю и поеду.
– Иди ко мне жить, – предложил Костя. – В отцовском кабинете диван есть, там спать будешь. Денег быстрее накопишь, до работы ближе. И вообще.
Юрка глянул на него искоса, спросил:
– Ты один сейчас в квартире?
– Нет, – с досадой сказал Костя. – Подселили уже одного в гостиную. Лейтенант, красные петлицы.
– НКВД?
– Ну да.
– Тогда не пойду, Костян. Я с таким в одной квартире жить не смогу.
– Да его и дома-то нет, он на работе целыми днями.
– Все равно. Меня от этих синих фуражек просто рвет, понимаешь?
Костя вздохнул обиженно, Юрка хлопнул его по плечу, спросил:
– Работать теперь пойдешь?
– Придется. К вам в типографию можешь меня пристроить?
– Могу. Но не советую. Лучше на завод иди, денег больше. И ФЗУ там есть, и ребята, а здесь все больше старики да семейные.
– А ты что же? Пошли вместе.
– Я бы пошел, – с сожалением сказал Юрка, – да поздно уже. Я на год подписал, за ученичество.
– Целый год!
– Разряд получу – отверчусь. А пока нельзя мне. Слушай, что-то мне домой неохота, тут фабрика-кухня недалеко, может, пойдем, пошамаем?
– У меня только сорок копеек, – пошарив по карманам, сказал Костя.