– Ты вот, поди, думаешь, чего он ко мне привязался. А я тебе скажу. Нас у матери семеро. Я наистарший, а брательнику моему младшему как раз шестнадцать и есть, как и тебе. А я его с той поры не видел, как он в люльке лежал. Вот так-то, брат. Ну ладно, пойду. Вставать завтра рано. Да и ты иди, того гляди за столом задрыхнешь.
Долгих ушел. Чувствуя себя неловко, как человек, пнувший кошку, не заметив хозяина, Костя вымыл чашки, убрал в шкаф хлеб и халву, наскоро умылся и побежал в комнату. Записка лежала на столе, маленький голубоватый листок из Асиного блокнота, несколько слов, небрежно написанных поперек листа: «Конс, никого не слушай, не пропадай. Хочу быть с тобой, без тебя мне плохо. Приду завтра. Скучаю, целую, А».
Он понюхал записку, в надежде уловить знакомый запах, потом свернул ее в несколько раз, засунул внутрь кожаной книжечки, что носил не снимая, и рухнул на кровать. Бесконечный день, принесший столько плохого и столько хорошего, кончился, его надо было обдумать, все случившееся надо было как следует обдумать, обязательно обдумать, пробормотал он себе, засыпая.
Обдумывал он уже поутру. Когда-то давно мать рассказала ему о палимпсестах, о том, как экономили дорогой пергамент и писали новые тексты поверх старых. Но в пористый пергамент чернила проникали глубоко, и следы прежних, стертых писаний сохранялись, их можно было разглядеть и прочитать, если убрать верхний слой. Теперь вся его жизнь напоминала такой пергамент – верхний слой стерли, и проступил нижний, прежде неизвестный, спрятанный, сознательно забытый и вдруг снова извлеченный на свет. Читать его было трудно и опасно, Костя не был рад этому ненужному знанию, но больше не жалел, что узнал.
Надо только навести порядок во всем узнанном. Он стал вспоминать, загибая пальцы. Первое – сестра-близнец. Странно думать, что у него могла быть сестра. Он попытался представить, как это, когда есть сестра. Юркина младшая сестра раздражала его чрезвычайно, всюду лезла, всегда мешала. Но она была маленькая, на восемь лет младше. Сестра-близнец была бы как он. Как Ася. Ведь он много лет считал Асю почти сестрой. Но Ася была одна, единственная, он не знал больше таких девчонок. Пожалуй, в нынешней его жизни без сестры, которую надо утешать и защищать, было проще. Жаль только, что он не спросил, как ее звали. И странно, что не осталось фотографий. Подумав о фотографиях, он вдруг вспомнил, что у матери в заветной шкатулке лежали две пряди детских волос и, когда он спрашивал мать, зачем ей две одинаковые прядки, она всегда отшучивалась: мол, одна с Костиного левого виска, а другая – с правого.
«Палимпсест», – сказал он себе, и загнул второй палец. Бабушка и дедушка. Завалишины. И ведь знал он, что есть такой декабрист, Завалишин, даже помнил, как Сашка делал про него доклад на уроке истории. И что мать была Завалишиной, знал. Но декабристы – это всегда казалось так далеко, а теперь вдруг сделалось близко, каких-то семь поколений. Дедушка дедушки его дедушки, если посчитать. А дедушка с бабушкой живут в Англии и даже не догадываются, что валяется на кровати в далеком Ленинграде их единственный внук Костя и думает о них. Или догадываются?
Он вздохнул и загнул третий палец. Дом. Целый этаж. Зачем семье из трех человек нужен целый этаж? Ну пусть там еще слуги, человека три, все равно. Он попытался представить себе эту незнакомую жизнь. Скажем, детская, спальня, ну пусть столовая, ну дедов кабинет, ну гостиная, гостей принимать. Пять. Пусть даже три для слуг, каждому по комнате, – восемь. Что еще? Зачем еще? Ничего не придумав, Костя стал вспоминать разговор с тетей Пашей, что-то зацепило его в этом рассказе, о чем-то он хотел подумать потом, но о чем – вспомнить не мог.
Случайно глянув на часы, он охнул и вскочил. Полдень. Ася может прийти в любой момент. Торопливо натягивая брюки, он пытался решить, что с ней делать, но размышлять, прыгая на одной ноге, получалось плохо. Наскоро ополоснувшись, он поставил на плиту чайник, убрал постель, открыл форточку, вскрыл детскую копилку и побежал за французскими булками. Когда он вернулся, Аси еще не было, и Костя сел пить чай и обдумывать, как быть.
В конце концов, если Ася придет к нему сама, если Анна Ивановна не сможет ее удержать, то и он ничего с этим не может поделать. Значит, Асин приход не есть нарушение слова.
От принятого решения он повеселел, и вдруг ужасно захотелось рисовать. Вот уже почти месяц он ничего не рисовал, и с каждым днем тоска по свежему листу, по холсту, по острому, химическому, больничному запаху гуаши, по медовому аромату акварели, по едва слышному шелковистому шороху пастельного карандаша одолевала его все больше. Краски остались в спальне, и он решил вечером спросить у Долгих, нельзя ли их оттуда забрать.
Ася пришла после шестого урока, нервно-веселая и голодная, сказала с порога:
– Раз – я вчера с маман поссорилась; два – я у нее твои деньги стащила; три – ужасно есть хочется. У тебя найдется что-нибудь? Или пойдем купим, я слона съем.