Костя еще раз поблагодарил, ушел в комнату, закрыл дверь. Подумав, закрыл ее на задвижку, собрал со стола все учебники, хотел было убрать их подальше, но сел и задумался. Деньги у него теперь есть, работать не нужно, по крайней мере пока, так почему бы не вернуться в школу? Закончить девятый класс и попробовать пойти на рабфак. Интересно, есть ли рабфак в ЛИЖСА[11]? Но как же тогда быть с Юркой? Нет уж, решил – так решил. Он сложил учебники ровной стопкой, открыл нижний ящик шкафа, где лежали разные детские игрушки, которые не нужны были ему больше, но и выкинуть было жалко, запихнул туда учебники, сверху положил фотографию класса и закрыл дверку. На пустой стол, на котором остались только три солдатика да полупустая копилка, он водрузил стакан с кистями и этюдник, взял бумажный лист, достал из этюдника пастельный мелок и начал рисовать. Глаза у него получились сразу же, длинные ореховые глаза, и высокий лоб, и челка. А вот подбородок не получался никак, и он вдруг подумал, что, наверное, Долгих прав, ему нужен учитель. Мать когда-то брала его с собой к Филонову, Костя смутно помнил длинный коридор, большую комнату с окнами в сад, высокого худого человека с густыми бровями, со странными красно-коричневыми глазами. Еще немного подумав, он даже вспомнил двухэтажный дом с французскими окнами на берегу Карповки и решил на следующей неделе туда сходить.
Перед сном он снова зашел в кабинет, постоял перед полками, снял последнюю книжку, купленную матерью, голубовато-синий томик с серебряной надписью «А. Толстой» на переплете. Умывшись и забравшись в кровать, он открыл томик, пролистал, выбрал рассказ под странным названием «Гадюка», но читать не смог – Ася стояла у него перед глазами, улыбалась ему, подмигивала, словно говорила: «Вот же я, рядом, не скучай». И так явственно послышался ему ее голос, что он даже слез с кровати и выглянул за дверь. Потом вернулся в кровать и заснул, едва успев потушить свет.
Проснувшись, Костя долго разглядывал Асин портрет, вспоминал, краснея и улыбаясь, вчерашний день, потом вскочил, оделся, наскоро попил пустого чаю, сложил конверт с деньгами в секретное место за шкафом, где лежал давно позабытый дневник, и вынул из стола папку с рисунками.
Филонов наверняка захочет посмотреть его работы, и нужно отобрать пару рисунков. Костя высыпал на стол желтоватые, пахнущие углем и медом листы. Ни один рисунок ему не понравился, все они были из той, прежней, счастливой жизни, и все казались ему наивными и детскими. Быстро запихнув все обратно, он убрал папку, раскрыл этюдник и работал до тех пор, пока живот не стало сводить от голода. Готовить ему не хотелось, да не очень-то он и умел, и, вытряхнув из копилки с десяток монет, он сбегал в ближайшую булочную, постоял полчаса в ожидании привоза, подумал с раздражением, что надо что-то придумать с едой, например покупать на неделю вперед на фабрике-кухне. Потом снова вспомнил о Юрке и рассердился еще больше. Пока дошел до дома, он умял весь батон, но не наелся, так и взялся за карандаш, сердитый и голодный.
Поздно вечером Костя вымыл кисти, аккуратно убрал в этюдник мелки и краски. Мать за этим очень следила, говорила, что грязный этюдник – как тупой топор у плотника или грязный халат у врача. Разложив на столе один карандашный набросок, два пастельных и один акварельный, он долго их рассматривал, пытаясь понять, нравятся они ему или нет. Работы были другие: как и чем они отличались от прежних, Костя не смог бы сказать, но знал, что другие.
Хлопнула входная дверь, это вернулся Долгих, крикнул из коридора:
– Константин, ужинать будешь?
Идти не хотелось, но хотелось есть. К тому же днем, пока работал, он обдумал еще одну интересную мысль. Дав себе слово, что это в последний раз, он пошел на кухню. Долгих уже сидел на отцовском месте, возле стены. Увидев Костю, он приглашающе похлопал ладонью по столу, подвинул к нему тарелку с копченой колбасой, нарезанной толстыми неровными ломтями, словно разломанной. Колбаса пахла так вкусно, что Костя не выдержал, взял кусочек, хоть и обещал себе ничего кроме хлеба не брать.
– На демонстрацию завтра пойдешь? – спросил сосед, энергично работая мощными челюстями – колбаса была жесткой.
– Мне не с кем, – ответил Костя, и что-то длинно и печально дрогнуло у него в душе. Впервые за все его шестнадцать лет первомайская демонстрация пройдет без него.
– С классом иди, – удивился Долгих. – Ты ж всего четыре дня в школу не ходишь.
– Не хочу, – угрюмо сказал Костя. – Они расспрашивать начнут или отворачиваться, не хочу.
– Да, – согласился сосед. – Сын за отца не отвечает, но народишко у нас не слишком вникающий.
Костя допил чай, спросил, не глядя на соседа:
– А вы не знаете, что там с моими родителями?
Долгих похлопал себя по карманам, достал папиросы, спички, закурил и долго курил молча. Костя тоже молчал, не решаясь поднять на него глаза.
– Про мать узнавать рано, – сказал наконец сосед. – Три дня всего-то прошло, никто еще ничего не знает. Про отца – попытаюсь. Но не обещаю.