– С первого раза кажется трудным, но на самом деле мой метод очень прост. Так прост, что я могу научить любого, было бы желание и готовность к труду. Я не верю в талант и гений, я верю в труд. Работать надо много, я по восемнадцать часов в день работаю. Вы готовы трудиться?
Костя закивал, Филонов продолжил:
– Когда вы начинаете рисовать, позвольте вещи развиваться из частных, до последней степени развитых частей, и вы увидите подлинное, настоящее общее. Главное – упорно и точно делайте каждый атом. Каждый атом должен быть сделан, вся вещь должна быть сделана и выверена. Я даю вам задание – нарисуйте аналитическим методом автопортрет. Неважно, сколько времени это займет, важно, чтобы вещь была полностью сделана.
Костя попрощался, вышел на крыльцо, в солнечный весенний день, все еще прохладный, почти морозный. Лет пять назад отец, любивший все необычное, брал его с собой на сеанс гипноза. Гипнотизер в темном костюме ходил по сцене, помахивал рукой с тяжелым перстнем, в котором сверкал и переливался большой зеленый камень, и мерно повторял: «Спите, спите, спите». Люди вокруг засыпали, даже отец пару раз зевнул. Костя не заснул, но, выйдя из зала, почувствовал странную легкость, словно он долго тащил тяжелый груз, а потом внезапно сбросил. Такую же легкость он ощущал и сейчас, но вместе с ней пришло головокружение и странное сосущее чувство в подреберье.
Преодолевая слабость, он спустился вниз к реке, пошел вдоль зарослей чертополоха и лебеды, вспомнил, как отец рассказывал о детстве, о рыбалке. Странное дело: когда отца арестовали, Костя почти не расстроился, только напугался. Стесняясь самого себя, он даже вздохнул с облегчением: не будет больше железного режима и ежедневных отчетов. Но чем больше времени проходило, тем чаще он вспоминал отца, тем ближе ощущал его. И себя он чувствовал старше, намного старше, но не так, как бывает в школе, когда растешь постепенно и каждый год, приходя осенью в класс, замечаешь с удовольствием, что еще несколько сантиметров отделяют тебя от земли и все меньше места для коленок остается под партой, что ребята выросли, а девчонки неожиданно и тревожно округлились. Теперь же у него было чувство, что он не вырос, что его просто растянули, внезапно, сильно и больно. Ничего хорошего не оказалось в свободной взрослой жизни, о которой он так мечтал. Впрочем, нет, одно хорошее в ней все же было, и звали его Ася. Он поднялся на набережную и побежал к трамвайной остановке.
Ася уже ждала его, сидела на кровати в красивом сером платье, в тон жемчужному ожерелью на шее, нетерпеливо постукивала по полу ногой. Увидев его, спросила сердито:
– Где ты шляешься? Мы опаздываем!
– Куда? – удивился он.
– В театр же, в БДТ, мне Маринка билеты отдала, она не может. Быстро одевайся, я на кухне подожду.
Костя открыл шкаф, достал костюм, посмотрел на четыре рубашки, еще матерью сложенные в аккуратную стопочку. Ни в какой театр ему не хотелось, а хотелось остаться с Асей дома, потушить свет. Может быть, она снова разрешит лечь с ней рядом, обнять, расстегнуть блузку. А может, и нет, это же Ася, невозможно знать, когда и чего ей захочется. Он вздохнул, взял костюм и рубашку и поплелся в ванную, умываться, переодеваться.
Всю дорогу они бежали, в гардеробе еле уговорили пожилого солидного гардеробщика взять у них пальто, на места свои пробирались уже в темноте, под недовольное шиканье. Едва они уселись, раздвинулся занавес. Костя прошептал: «Что смотрим?», Ася не расслышала, повторить под гневным взглядом соседки справа он не решился, но уже на третьей фразе вспомнил – «Слава», на которую он в прошлом году ходил с родителями. Тогда ему пьеса понравилась несмотря на то, что была в стихах, и он приготовился смотреть с удовольствием, однако в этот раз бодрые рифмы о светлом будущем, ради которого не жаль и умереть, гремели и звенели со сцены, не доходя до него, словно между ним и сценой поставили преграду, которая пропускала звук, но задерживала смысл.
«Чем больше люблю я тебя, тем меньше я буду плохое в тебе прощать», – говорили со сцены, а он не мог понять, почему так – ведь любовь – это и есть прощение.
«Жизнь, ты всегда револьвер у виска!» – восклицал герой, и это тоже было странно и непонятно. И спор влюбленных показался ему надуманным и скучным: какая разница, по какой причине человек, рискуя жизнью, останавливает лавину и спасает деревню – из любви к славе или из любви к людям. Главное – что спасает.
В антракте Ася сказала:
– Вижу, тебе не нравится.
– Не нравится, – согласился Костя. – Скучно. Все хорошие, а некоторые еще лучше.
– А ты бы хотел о плохих?
– Я бы хотел о настоящих.
Ася улыбнулась и потащила его в буфет, попросила:
– Угости меня шампанским, ты теперь богач.
– Я Юрке отдал половину, – не подумав, брякнул в ответ Костя.
Она вытащила его из очереди, отвела в сторону, спросила строго:
– Зачем?
– У него сестру младшую отдали в детдом, он поедет к ней.
– А деньги зачем?
– На билет ему нужно, и квартиру снять, и жить там, пока на работу не устроится. Без работы не отдадут сестру.
– Интере-е-есно, – протянула она.