Слушали его молча, не спорили, даже вопросов почти не задавали. Спорили между собой, когда уходили от художника, шли по сумеречному серому городу, укутанному в молочную дрожащую полупрозрачную пелену. Костя был самым младшим, поэтому обычно молчал и слушал, слушал. Впервые в жизни он делал только то, что хотел, что любил, что умел – или раньше думал, что умел. Это было здорово, но и страшно тоже было, ничто больше не отделяло его от главного, от сути, никто не мешал ему, он был весь тут, рядом с листом бумаги, с мольбертом, и ощущал себя раздетым, почти голым – или ты есть, художник Успенский, или тебя нет и спрятаться некуда.
Два дня назад Филонов вдруг спросил его, где отец.
– Тоже сидит, – сказал Костя.
Филонов помолчал, потом подошел поближе, произнес:
– Я знаю, как это. Помните, человек закаляется в борьбе и вырабатывает умение защищаться. Надо учиться стойко переносить горе, надо быть наготове именно к неожиданному удару. А самое главное – это работать с еще большим упором, приближать победу аналитического искусства. Мой метод меняет мир. После победы все это кончится.
Костя посмотрел в вишневые, полные непонятной холодной ярости глаза, спросил:
– И всех отпустят?
– Я уверен, что всех неправедно осужденных отпустят и революция извинится перед ними.
– Значит, есть осужденные неправедно?
– Да. Мы сделали первый шаг небывалой победы человеческого творчества над материей, мы зажгли глубокий, внутренний огонь новой эпохи, он обжигает нас, иногда сжигает нас, но его свет, его тепло дойдут до тех, кто придет потом.
– А мы? – спросил Костя. – Те, кто сейчас?
– Я живу на двадцать рублей в месяц, – сказал художник. – Говорят, что на такие деньги прожить невозможно. Но я живу, и у меня есть все, что мне нужно. Стало быть, это возможно. Все возможно. Нужно только верить. Обязательно нужно верить. Все, что происходит с мастером, отражается в работе. Каждый мазок, каждое прикосновение к картине фиксируют состояние души. Вся вещь целиком – есть фиксация интеллекта художника. Все просвечивает. Каждый атом. Стало быть, обязательно нужно верить.
Сразу после занятий, не дожидаясь других, Костя побежал домой: сегодня должна была прийти Ася. Когда он вошел, она уже ждала его, сидела на кровати в любимой позе, поджав ноги, и что-то читала. Уже с порога он понял, что она недовольна, обижена, рассержена и спросил:
– Мать?
Она не ответила, только дернула плечом.
– Что теперь? – спросил Костя.
– Они хотят меня отправить в Москву, к маминой подруге. Насовсем. Чтобы я там школу окончила.
– Когда? – после паузы спросил Костя.
– Через месяц, сразу после испытаний. Маман уже билеты на поезд купила.
– Из-за меня?
Ася молчала. Костя повторил:
– Из-за меня?
Она заплакала. Он подошел, сел рядом, обнял ее за плечи.
– Я ей сказала, что все равно сбегу и вернусь в Ленинград. А она сказала, что не пустит домой.
– Жить и здесь можно, – осторожно заметил Костя. – В кабинете.
– Здесь она меня найдет, еще и с милицией припрется.
– А отец что?
– Не вмешивается. Все равно она его переспорит.
– Это не так страшно, – помолчав, сказал Костя.
– Только не говори мне, что это всего лишь год! – сердито крикнула она.
Он взял в ладони ее заплаканное лицо, повернул к себе. Длинные ресницы слиплись от слез и торчали смешными крошечными стрелочками, влажные глаза казались огромными, и вся она была похожа на маленькую, совсем маленькую обиженную девочку.
– Уговори мать отложить до осени, до сентября. Пообещай, что тогда поедешь без скандала.
– И что тогда будет? Какая разница?
– Я могу приехать к тебе, – сказал Костя. – И жить там.
– А Филонов? А комната?
– Комната никуда не денется, можно поменять со временем. А Филонов говорит, что за два месяца он из каждого человека может сделать мастера высшей формации, не ниже да Винчи.
– Прямо так и говорит? – по-детски удивилась она.
– Ага.
Она улыбнулась. Костя вздохнул с облегчением и пошел на кухню ставить чайник, Ася отправилась в ванную, умываться. Вернувшись, спросила с порога:
– Почему?
– Почему что? – не понял он.
– Почему ты все бросишь и за мной поедешь? И на что ты будешь жить?
– Работу все равно искать надо, я и собирался, с осени.
Она все смотрела выжидающе, он спросил:
– А ты не знаешь почему?
– Я хочу, чтобы ты сказал.
– Потому что с тобой мне хорошо, а без тебя плохо, – сказал Костя. – Потому что, когда ты рядом, мне хочется… всего хочется, а когда тебя нет – не хочется ничего.
Она подошла к нему, положила руки на плечи, велела колдовским ворожащим голосом:
– Скажи: «Я тебя люблю».
Костя прижался щекой к ее ладони. Она отпустила его, улыбнулась странно взрослой, похожей на материнскую, улыбкой, вздохнула:
– Пойдем пить чай, я замерзла.
Поздно вечером он проводил Асю до парадной, но домой возвращаться не стал, свернул направо, прошел мимо больницы Раухфуса, мимо недавно закрытой греческой церкви, вид которой – высокий плоский купол с двумя маленькими полукуполами пониже – всегда напоминал ему сидящую мать с двумя прижавшимися к ней детьми.