– Что? – спросил он, но прозвенел звонок, и Ася не стала отвечать, потащила его обратно в зал.
После театра Костя проводил ее до дома, поцеловал на прощание, она протянула ему руку, велела:
– Поцелуй!
– Зачем это? – удивился он, но руку поцеловал: сначала сухую крепкую ладошку, потом тонкое, нежное запястье.
– А если бы я сказала «укуси», укусил бы? – спросила она.
– Аська! – возмутился он. – Что за ерунду ты несешь!
– Укусил бы? – упрямо повторила она.
– Нет конечно.
– А я прошу тебя: укуси, а то рассержусь.
Он еще раз поцеловал руку и отпустил.
– Можно всю жизнь слыть динамитом и никогда ничего не взорвать, – сказала она. Фраза была из пьесы.
– Когда я вижу сверхъяркий огонь, я всегда опасаюсь, что он бенгальский, – другой фразой из пьесы ответил он. – У меня тоже хорошая память.
Она засмеялась, Костя развернулся и пошел домой. Дойдя до угла, он быстро, незаметно оглянулся – она все еще стояла у входа в парадную и смотрела ему вслед.
– Не так, – сказал Филонов, взял у Кости карандаш и быстро, точно набросал в углу листа скелетное плечо и сочлененную с ним руку. Поверх костей он нарисовал мышцы, спросил: – Анатомию учили?
– Только в школе, – смутившись, пробормотал Костя.
– Купите себе атлас анатомический. А еще лучше, если есть друзья-медики, в анатомический театр сходите. Без этого никак нельзя, без анатомии.
Костя кивнул, спорить с мастером никто не решался, да и не принято было.
– Ученик, умеющий нарисовать руку, уже многое умеет: рука скажет о человеке не меньше, чем лицо, – заметил Филонов. – Что вы на меня смотрите? Прежде чем отрицать что-то, надо это узнать. Вот так.
Он перевернул лист, быстро, уверенно, почти не отрывая карандаша, нарисовал полный скелет, отдал лист Косте, сказал:
– Можете сравнить с атласом, когда раздобудете. А карандаш свой заточите. И держать его нужно твердо, тогда и рисунок ваш будет острым.
Все две недели, что Костя ходил на Карповку, он трудился над карандашным автопортретом, и все две недели Филонов бранил его работу нещадно. Это было непривычно – мать никогда не ругала, она просто поправляла и показывала – и Костя вдруг устал, резко и внезапно, от сурового филоновского взгляда, от сердитого голоса, вышел в коридор, сел на колченогий табурет у соседней двери. Достав из сумки два пирожка с капустой, купленных утром по пути и книжку Дарвина «Происхождение видов», он принялся читать, в левой руке держа книгу, а правой отламывая от пирожка крошечные кусочки и медленно, тщательно их пережевывая. Медленно есть его научил Филонов, сказав, что медленно ешь – меньшим насыщаешься. И Дарвина прочесть тоже посоветовал он. Когда его не было рядом, Костя о нем не думал, и, если бы спросили его, нравится ли ему Филонов, он скорее ответил бы «нет» – мастер был требователен и нечеловечески педантичен. Но стоило ему посмотреть на стену, на «Пир Королей» – теперь он знал, как называется огромная зловещая картина на правой стене, – стоило встретить сухой отстраненный взгляд Филонова, как он терял и покой, и волю, и желание спорить, делал все, что ему велели, и так, как ему велели.
По утрам на Карповке бывали только Костя и невысокий смуглый, кудрявый молодой парень со странной то ли фамилией, то ли прозвищем – Фалик. Работали они обычно часов до двух, не отрываясь. В два Фалик отправлялся в институт, а Костя уходил на берег Карповки, сидел и читал, отделенный от мира зарослями мелкого густого кустарника, дожевывал второй пирожок. В четыре начинались теоретические занятия, на них приходило человек десять. Большей частью слушали стоя – табуреток в комнате было всего две, на подоконниках сидеть мастер не разрешал, чтобы не заслоняли свет.
– Это еще что, – как-то сказал Косте Фалик. – Лет пять назад у него столько народу было – не протолкнешься.
– А что случилось? – тихо спросил Костя, но Фалик только пожал плечами.
Филонов говорил часами, стоя у окна или расхаживая по комнате, указывал то на одну висевшую на стене картину, то на другую, время от времени хмурился – на деревьях за окнами распустились листья, ветер шевелил их, по комнате бегали легкие полупрозрачные тени, и было видно, как раздражает мастера этот колеблющийся переменчивый свет.
– Упорно и точно думай над каждым атомом делаемой вещи, – говорил он низким глуховатым голосом. – Упорно и точно делай каждый атом, упорно и точно рисуй каждый атом. Если точка на твоей картине сделана правильным цветом, в правильном месте, то другие начнут из нее расти, картина начнет расти, как вырастает из желудя дерево. Когда наступает сделанность, краска перестает быть мертвым материалом, она становится живой, напряженной материей.