– Навасивна, смотги! – закричала девочка.
– Скажи дяде спасибо, – велела няня.
Девочка пискнула: «Спасибо», схватила листок, и няня увела ее, утащила, как игрушку на веревочке.
Костя закрыл блокнот. От встречи с девочкой стало легче, на свете все еще были простые ясные вещи: дети, кошки, собаки. Он пошел к проходной, рассчитывая, что Юрка выйдет на обед, а если не выйдет, то можно будет его вызвать.
Юрка вышел, увидел Костю, удивился, спросил, протягивая руку:
– Случилось что?
– Ты отцу с матерью передачи носишь? – спросил Костя.
– Раньше носил. Пока не сослали. А что?
– Как ты узнал, куда носить?
– А ты что же, не носишь? – медленно спросил Юрка.
– Я же не знал! – отчаянно крикнул Костя. – Не знал, понимаешь? Отцу мать носила, она меня… она мне не рассказывала. И я не знал, не подумал.
Юрка схватил его за рукав, утащил на другую сторону улицы, подальше от проходной, спросил сердито:
– Что ты орешь-то? Ну не знал, теперь знаешь, мать месяц всего сидит, ей раньше и нельзя было.
– А куда носить?
– Это узнать надо, где они сидят, в «Крестах», на Шпалерной или на Арсенальной.
– Отец вроде на Шпалерной, мать говорила. А про нее как узнать?
– В приемную НКВД сходить.
Костя вздохнул.
– Знаешь что, – посмотрев на него, сказал Юрка, – мне завтра все едино в вечернюю смену, я с тобой схожу. Жди меня у Большого дома, но только рано жди, в семь.
Утром ровно в семь Костя уже ждал у Большого дома. Пришел Юрка, заспанный, взъерошенный, они встали в конец быстро растущей очереди. Через четверть часа добрались до входа, охранник в синей фуражке потребовал:
– Паспорт предъявите.
Юрка вытащил из кармана завернутый в носовой платок паспорт, охранник посмотрел на Костю.
– У меня еще нет, – краснея, пробормотал Костя. – Еще не дали. Велели через месяц прийти. Мне только исполнилось, недавно.
Очередь гудела, недовольная задержкой. Охранник пропустил Юрку, сказал Косте:
– Приходи через месяц. Когда вырастешь, – и засмеялся, показывая крупные крепкие зубы.
Юрка сделал успокаивающий жест рукой и исчез в дверях. Три часа Костя бродил по окрестным улицам, и ужас нарастал в нем с каждой проходящей минутой – если Юрку не отпустят, если его посадят, виноват в этом будет только он, Костя, беспомощный, ни на что не годный дурак и слабак. Он пытался уговорить себя, что сажать Юрку не за что, но страх не отпускал. Не в силах больше видеть страшный тяжелый дом с темно-красным, словно измазанным кровью, первым этажом, он спускался к реке и тут же бежал обратно, боясь прозевать Юрку, если этот страшный каменный монстр его отпустит, изрыгнет обратно. В одну из таких перебежек ему привиделась на набережной знакомая фигура в сером пальто, но он пробежал не останавливаясь, это было неважно теперь, только Юрка был важен.
Через три часа Юрка вышел, еще более взъерошенный и очень злой, закурил, сделал несколько жадных затяжек, потом бросил, не глядя на Костю:
– Сволочи.
– Что? – боязливо спросил Костя.
– Ведется следствие, – сказал Юрка, отшвырнул окурок и грязно, нехорошо выругался. – Три часа псу под хвост, пропади оно пропадом. Я говорю: где они сидят? А он окно захлопнул.
– А ты? – тихо спросил Костя. – Когда твоего отца взяли, у тебя тоже паспорта не было.
– Я с теткой ходил, – остывая, сказал Юрка. – Отцова сестра, родственница. Она и фамилию тогда не поменяла еще, потом поменяла. Ладно, пойдем пошамаем, и мне на смену пора.
– Спасибо, – сказал Костя.
Юрка промолчал и лишь через полчаса, уже сидя за столиком фабрики-кухни, спросил:
– Почему так, Костян? Почему одним все можно – хватать, сажать, ответа не давать, а другим опять правды не сыщешь? Для чего тогда революция была? Вот я рабочий, пролетариат, и отец мой был рабочий, и не больно-то хотел в директора, они его сами заставили, сказали, партийный долг. Вроде как мы правящий класс, а власть-то все равно их, не наша.
– Кого – их? – спросил Костя.
– Помешанных, – сказал Юрка и так шандарахнул кулаком по столу, что официантка погрозила ему пальцем. – Они там все помешанные. Кто на власти, кто на деньгах, а которые на идеях. Жить стало лучше, жить стало веселее. Куда как весело. Людей сажают, детей сиротят, в деревне вообще… У меня один парень в типографии, два года как из деревни, из-под Харькова. Я его расспрашивал, понять хотел, мне ж ехать в те края. Он все молчал, молчал, а как говорить начал… он такое рассказывает, я даже повторять тебе боюсь. Что молчишь, думаешь, куда доносить бежать? Да ладно, не кипятись, пошутил я.
Но когда вышли на улицу, в ясный безветренный день, он наклонился к Косте и сказал ему в самое ухо:
– Вот это страшно мне, Костян. Это мне страшнее всего. Что самые близкие могут… и не знаешь, кому верить.
Проводив Юрку, Костя побежал домой, вбежал в арку, забарабанил двумя кулаками в дверь дворницкой. Ему показалось, что за дверью кто-то ходит, но никто не открывал ему.
– Тетя Паша, откройте, – взмолился он. – Пожалуйста.
– Чего хотел? – спросила подошедшая сзади тетя Паша.
– Я сегодня там был, – выпалил Костя. – Они меня не пускают, а следствие…