– Они давно мной интересуются, – наконец заговорил мастер. Его сипловатый глуховатый голос звучал спокойно. – В силу моей значимости в современном искусстве. Раньше я думал, что это поможет мне, моей школе, поможет аналитическому искусству. Я заплатил им цену. Тяжелую цену, но скрывать мне нечего, пусть интересуются.
– Вам не страшно? – спросил Костя.
Что-то дрогнуло в сухом сдержанном лице, мастер провел по нему ладонью сверху вниз, словно стирая, убирая ненужное, и сказал:
– Мне некогда бояться. Нужно работать вопреки всему. Работайте, как я работаю. Не отвлекаясь в стороны, себя не жалея. Я работал в таком напряжении воли, что наполовину сжевал свои зубы. Но это нестрашно, это неважно.
Он снова повернулся к мольберту, взял в руки кисть, и Костя понял, что разговор окончен.
От Филонова он снова возвращался пешком, медленно шел по Кировскому проспекту мимо прекрасных любимых зданий, запоминая, сохраняя в себе и причудливое, похожее на сказочный замок, здание кинотеатра «Арс» – мать водила его туда смотреть на цветные витражи в парадной, – и дом Шведерского, тремя башенками и тремя шпилями тоже напоминавший замок, но уже не детский, а взрослый, строгий и неприступный. Выйдя на безымянную площадь, Костя остановился, как всегда останавливался, пораженный странной отгороженностью ее, отдельностью, словно взяли ее целиком где-нибудь в Германии или во Франции и так целиком, все пять домов вместе, перенесли в Ленинград. Площадь он тоже запомнил.
Свернув с Каменноостровского проспекта, мимо превращенной в склад мечети он вышел на мост и долго смотрел на шпиль Петропавловки, на купол Исаакия, на Зимний, на Смольный, на город, в котором родился и вырос, с которым сросся всеми корнями и жилами и который теперь так резко и больно отрывал от себя.
«Может, все-таки остаться? – спросил он сам себя и ответил себе: – Нельзя».
Перейдя мост, он добрался до Летнего сада и долго бродил, прощаясь, от скульптуры к скульптуре, от фонтана к фонтану.
Потом, глянув на часы, завернул на фабрику-кухню и съел привычный винегрет – деньги надо было экономить.
Поев, он отправился на Витебский вокзал, долго выяснял, с какого пути уходит поезд на Киев, наконец выяснил, вышел на перрон, пошел вдоль состава. Юрка уже был на месте, сидел на старом фанерном чемодане с металлическими уголками, читал газету. Заметив Костю, он обрадовался, вскочил, протянул руку.
– Я вот тут подумал, – сказал Костя. – Может, и приеду к тебе. Паспорт дали мне сегодня, может, и приеду.
– А как же Ася? Филонов?
– С Филоновым говорил сегодня. Он мне постановку сделал, дальше я сам могу.
– А с Асей что?
Костя не ответил, Юрка достал папиросу, закурил и сказал:
– Ясно. Значит, так. Я тебе адрес пришлю по-всякому, чтобы не теряться нам. А там уж как решишь. Для начала можешь в гости приехать, когда устроюсь я.
– Денег нет по гостям ездить, – огрызнулся Костя. – Если приеду, то надолго.
– Случилось что? – после паузы спросил Юрка.
Долго объяснять не хотелось, да и времени не оставалось, коротко объяснить было невозможно. Костя буркнул:
– Ничего особенного. Дай папироску.
Юрка присвистнул:
– Хорошенькое ничего, – и вдруг толкнул Костю кулаком в живот.
– Ты чего? – удивился Костя.
– Обернись.
Он обернулся – по перрону бежала Ася. Сначала он обрадовался, решил, что она пришла мириться, но тут же насторожился – уж слишком отчаянно она бежала, слишком быстро и неровно. Подбежав, она вцепилась в Костин рукав и целую минуту стояла согнувшись, переводя дыхание.
Волосы ее растрепались, шейная косынка сбилась набок, плащ был неправильно застегнут, и Костя испугался, спросил:
– Что?
Она отдышалась, выпрямилась, поправила волосы, перевязала косынку, расстегнула плащ, взяла Костю под руку, сказала:
– Здравствуй, Юра. Я рада, что успела.
– Привет, – отозвался Юрка. – Как жизнь?
– Нормально, – улыбнулась она. – Как ты?
Юрка начал что-то говорить, Костя не слушал. Если бы он не знал ее так хорошо, он бы мог ничего не заметить, но он знал, он очень хорошо ее знал и видел, что она напугана чем-то до крайности, до дрожи, до стука зубов.
Объявили посадку, они подошли к вагону, Костя с Юркой обнялись, ткнули друг в друга кулаками. Юрка обещал написать, Костя обещал приехать. Едва он отпустил Юрку, Ася снова вцепилась в него, рука ее, лежавшая на его руке, мелко, часто дрожала. Наконец заскрипели, разгоняясь, вагонные колеса, Юрка вскочил на подножку, Костя последний раз махнул ему рукой, повернулся к Асе.
– Отца арестовали, – прошептала она раньше, чем он успел спросить.
– Когда?
– Вчера ночью. Я была у тебя, твой сосед сказал, что ты не ночевал дома, я ходила к Филонову, он сказал, что ты с ним простился. Я уже не знала, что думать, но вспомнила: ты сказал, что пойдешь провожать Юру.
Она уткнулась ему в грудь, он обнял ее механически, как автомат. Она подняла к нему заплаканное лицо, спросила:
– Что делать, Конс?
– Что мать? – спросил он.
– Весь день прорыдала, а теперь чемоданы собирает, купила билеты на послезавтра.
– Куда, в Москву?