– Если бы. Куда-то в Приамурье, к родственникам. Следит за мной как пес цепной, ключ спрятала от квартиры, хорошо, что я отцовский успела забрать. Что же делать нам, Конс?
– Значит, так, – сказал Костя. – Сейчас я провожу тебя домой, а завтра вечером приходи ко мне. Я что-нибудь придумаю.
– Нет, – сказала она. – Нет. Я не пойду домой. Я не могу. Я хочу с тобой. Пожалуйста.
Он подумал еще немного, спросил:
– Как там сосед?
– Как обычно. Удивлялся, что тебя всю ночь не было. Спрашивал, не ревную ли я.
– Хорошо, – решил Костя. – Идем ко мне.
– Где ты был ночью? – спросила она.
– У Юрки, – соврал Костя, так было проще всего.
– Я так и думала, – вздохнула она с облегчением. – Я только боялась, что ты тоже с ним уедешь.
Всю дорогу до дома они молчали. Возле дома, на входе в арку, стояла тетя Паша, протирала тряпкой окно. Заметив Костю, она мелко, едва заметно кивнула, и словно что-то щелкнуло в Косте, что-то сдвинулось и наступила полная ясность, теперь он точно знал, что делать.
Долгих дома не было, и дверь в спальню все еще была заклеена белой лентой. Костя перевел дух, прошел в комнату, огляделся внимательно: вроде бы все было точно так, как он оставил. Ася отправилась в ванную, долго там плескалась. Когда вернулась, пахло от нее мылом и зубным порошком, и Костя удивился. Войдя в комнату, она закрыла дверь на задвижку, включила настольную лампу, потушила свет и села на кровать рядом с Костей.
– Есть хочешь? – спросил он. Она покачала головой.
Наступило странное, неловкое молчание. Обычно с ней было легко и просто молчать. Сегодня он кожей чувствовал, как она напряжена, натянута, как тетива готового к выстрелу лука.
– Я паспорт получил, – сказал он, чтобы прервать молчание.
Она улыбнулась печально и вдруг потянулась к нему, положила руки ему на плечи и долго, пристально смотрела ему в глаза. Потом встала, опустила шторы и выключила лампу.
У него сильно, почти болезненно ухнуло сердце, она снова села на кровать, придвинулась к нему и начала расстегивать пуговицы его рубашки.
– Что ты делаешь? – шепотом спросил он.
Она не ответила, прижалась щекой к его груди, поцеловала и начала раздеваться. Его пробила дрожь, такая сильная, что даже кровать заскрипела.
– Подожди, – сказал он, ухватившись за спинку кровати, чтобы справиться с дрожью. – Я завтра уезжаю. Нам нельзя.
– Я знаю, – тихо ответила она, вытягиваясь на кровати. – Я хочу, чтобы это был ты, понимаешь?
Они лежали рядом, взявшись за руки. В комнате было темно и тихо, и он был рад, что так тихо и так темно – любой звук, любой свет, даже самый маленький проблеск, был лишним. Все, что было за дверью, было лишним, весь мир был лишним, кроме нее.
– Знаешь, когда я в тебя влюбилась? – спросила она. – Когда мы ходили к Екатерине Владимировне.
– Скажешь тоже, – засмеялся Костя.
– Правда-правда. Помнишь, она учила нас танцевать вальс и объясняла, как приглашать даму? Другие мальчишки хихикали и смущались, а ты подошел ко мне и голову нагнул так по-взрослому и руку протянул. А на макушке у тебя был такой смешной хохолок, и мне ужасно хотелось его пригладить.
– Ну и пригладила бы.
– Так я и пригладила, неужели не помнишь? Я пригладила, а ты поцеловал мне руку, и Екатерина Владимировна засмеялась, а я влюбилась. На всю жизнь. Неужели не помнишь?
– Не помню, – смущенно сказал Костя. – А как же все эти твои Коли, Мараты, Арики?
– Да не было никаких Коль и Маратов. Просто ты пришел и стал рассказывать об этой вашей новенькой, Татьяне, какая она красивая, какая умная. Ну я и придумала Колю. А потом Марата.
– Но Арик-то был.
– Арик был, – вздохнула она. – Я с ним у Маринки познакомилась. Такой взрослый, красивый, все девчонки мне завидовали. А я устала тебя ждать.
– И что?
– Да ничего. Уже на третьем свидании ко мне под платье полез. Сказал, что современная женщина должна быть раскрепощенной.
– А ты?
– Попыталась раскрепоститься. Получилось плохо. Пришлось от него сбежать.
Костя повернулся набок, поцеловал ее в теплое гладкое плечо, сказал, моргая в темноте слипающимися глазами, чтобы прогнать сон:
– Давай никуда не поедем.
– Поедем, – сказала она. – Я пришлю тете Паше адрес, и ты ко мне приедешь. Или я к тебе.
– Я не смогу так долго без тебя.
Она тоже повернулась набок, прижалась к нему, вздохнула:
– Все-таки ты очень худой: где ни потрогай, везде кости торчат.
– А ты очень мягкая. Везде.
– Все женщины мягкие, – засмеялась она. – Мягкие, гладкие, глупые.
– Ты не глупая.
– Скажи это маман. Знаешь, мне кажется, она сумасшедшая. Я уверена, что она уже сюда приходила с утра и скоро опять придет.
– Так зачем ты с ней едешь? Поехали со мной. Поехали вместе.
– Не могу. Она мой паспорт спрятала. И потом – мне жалко ее, Конс. Она несчастная. У нее никого нет кроме меня. Она никого больше не любит. Отец ее любит, очень. А она нет. Знаешь, мне кажется, у нее в молодости была трагическая любовь. Неразделенная.
Костя хихикнул, она рассердилась, дернула его за ухо:
– Ничего смешного. Ты этого не переживал, тебе не понять.