Цецилия его похоронила
Под камнем, где покоился супруг
И где Тибурция была могила.
Отряду воинов своих и слуг
Цецилью привести для воскуренья
Пред идолом и жертвоприношенья.
Но воины и слуги, как один,
И, плача, восклицали: «Божий Сын —
Бог истинный, и только в нем спасенье.
В него мы верим, раз он в услуженье
Таких рабынь имеет, как она;
Префект потребовал, чтобы святая
Пред ним тотчас предстала, и едва
Она вошла, он, голос возвышая:
«Ты что за женщина?» — спросил сперва.
С достоинством Цецилья отвечала.
«Да нет же, веру назови сначала!»
«Зачем же ты вопрос поставил так,
Чтоб им предполагалось два ответа?
Префект Алмахий, в гордости задетый,
Спросил ее: «Откуда резкость эта?»
«Откуда? — молвила Цецилья. — Внушена
Мне совестью и верою она».
Префекта власть?» Она ж ему в ответ:
«Земная власть держать не может в страхе1169
Того, кому открылся правды свет.
Ведь ничего в ней, кроме спеси, нет,
И сморщенный комок перед тобою».
«Ты на плохом пути стоишь сейчас, —
Он молвил, — и упорствуешь напрасно;
Про августейший слышала приказ?
В том только случае, коль ты согласна
Немедленно отречься от Христа,
Жизнь у тебя не будет отнята».
«И государи могут в заблужденье
Несправедливы ваши обвиненья.
Скажи, в чем наша состоит вина?
Не в том ли, что душа у нас полна
Любви к Христу, что мы всегда готовы
Дороже жизни имя это нам».
Префект ответил, помолчав немного:
«Иль нашим жертву принести богам,
Или от вашего отречься Бога
С улыбкой, осветившей ей уста,
Ответила любимица Христа:
«Судья мой, принуждая к отреченью
От горней чистоты, меня ты сам
Лукавит он, — ужель не ясно вам?
Ведь это видно по его глазам».
«Молчи! — вскричал префект, — ни слова боле!
Про власть мою ты не слыхала, что ли?
Тебе — скажи! — ужели неизвестно?
В моих руках и жизнь и смерть людей.
Гордыню брось, — гордыня неуместна».
Она в ответ: «Я говорила честно,
Нам ненавистен и от нас далек.
Коль не боишься правды, то скажу я
Тебе во всеуслышанье, судья:
Сейчас изрек ты похвальбу пустую,
Не так уж безгранична власть твоя.
Что жизнь отнять ты можешь, я согласна,
Но в остальном ты хвастаешь напрасно.
Скажи, что смерть в руках своих несешь,
Лишь похвальба бесстыдная и ложь».
Префект сказал: «Смирись передо мною
И жертву принеси! Глаза закрою
На то, что ты со мной груба была;
Но не стерплю, чтоб ты мне поносила
Богов, которыми гордится Рим».
Она ответила: «Судья немилый,
За время, что с тобой мы говорим,
Что как чиновник ты годишься мало
И быть тебе судьею не пристало.
Поражены, должно быть, слепотой
Твои глаза. Тому, кто видит, — ясно,
Беспомощный, недвижный и безгласный,
А для тебя он божество, несчастный!
Слепец, к нему рукою прикоснись
И в том, что это камень, убедись.
Ах, не позор ли это и не стыд?
Ведь даже простолюдину известно,
Что в небе Бог от взора смертных скрыт.
А идол, что на площади стоит, —
И лишь безумцу может быть любезен».
Разгневала префекта эта речь,
И он тотчас же отдал приказанье
Домой святую отвести и сжечь
И в пекло, раскаленное заране,
Была Цецилия заключена,
Чтоб задохнулась там в чаду она.
Однако ночь прошла и день за нею.
Осуществить преступную затею;
На лбу ее и пот не проступил.
Но все же рок ей в бане смерть судил:
Убийцу подослал Алмахий злобный,
Ей шею трижды полоснув, рассечь
Ее не смог он — не хватило силы
Снять голову мечом кровавым с плеч.
А власть в те дни подавно запретила
Три раза смерть, и потому злодей
Из страха не дерзнул покончить с ней.
Цецилию, всю залитую кровью,
Оставил он и удалился прочь,
В платки сбирали кровь ее всю ночь.
Три дня ей удавалось превозмочь
Боль страшную; собой пренебрегая.
Любить Христа учила их святая.
И молвила, их приведя к Урбану:
«Услышал Бог моление мое,
Дал мне три дня сносить тройную рану,
И, прежде чем дышать я перестану,
Мой дом да будет превращен во храм».
Ее Урбан и причт похоронили,1170
Когда спустилась ночь на землю, там,
Где прах других святых лежит в могиле.
Где и поныне, как известно нам,
Христу и всем святым его усердно
Молитвы люд возносит правоверный.
