Через минуту мимо нас пробежали мужчины, которых оставили охранять женщин. Я заметил Камаля, он был без винтовки, я побежал за ним и в конце концов бросился на него и повалил на землю. Он был охвачен ужасом.
— Они перекрыли нашу улицу! Они ищут отца!
Я тотчас же понял, что это Каукджи, который хочет отомстить за подожженное десять лет назад поле, ведь я вырос, слушая возле кафе каждый вечер моей жизни рассказ об этом бое. Но в данный момент отец был в безопасности вместе с господином Бассамом. Камаль был напуган до умопомрачения. Я не мог ему доверить, чтобы он побежал к отцу. И больше всего боялся за маму, Рамизу, Фатиму и ее ребенка.
Я велел Наде спрятаться в ближайшем доме. Она прижалась ко мне и просила не возвращаться домой. Мне пришлось оттолкнуть ее. В первый раз я ударил ее, но ситуация заставляла действовать быстро.
Я был маленький и быстрый и проскользнул обратно, перебегая от укрытия к укрытию. Я добрался до соседней улицы и остановился, чтобы оценить ситуацию. Если бы только я смог пересечь улицу и взобраться на крышу, я смог бы увидеть, что происходит в квартале и ухитриться вернуться в нашу хибарку.
Я бросился через улицу и на мгновение замер, видя, как пули поднимают фонтанчики пыли вокруг моих ног. Я нырнул в дом через выбитое окно и взобрался на крышу прежде, чем кто-нибудь смог последовать за мной, затем прополз на животе через четыре дома и бросил взгляд на нашу улицу.
Женщин согнали вместе с детьми, и они стояли в окружении дюжины солдат, подталкивавших их штыками. По их форме и произношению я понял, что это иракцы из нерегуляров Каукджи. Другие солдаты стояли по концам улицы и ходили из дома в дом, пинком ноги распахивая двери. Я в отчаянии смотрел на группу женщин и детей. Агари, Рамизы и Фатимы не было с ними!
Я стал осторожно спускаться с крыши, пока не стало видно место, где мы жили. Оно было оцеплено солдатами. Между нашим и соседним домом было узенькое пространство. Я замер на минуту, чтобы убедиться, что меня не видно, и скользнул к окну.
Внутри происходило ужасное! Там было восемь, десять или больше солдат и офицер с пистолетом. Агарь обнимала жавшихся к ней Рамизу и Фатиму. Офицер показывал на страшный ожоговый шрам у себя на лице.
— Подарок от хаджи Ибрагима. Я десять лет ждал! Где он?
— Я не знаю, — тихо ответила мама.
Офицер выстрелил им под ноги. Агарь стояла крепко, а двое других захныкали и теснее прижались к ней. Он стрелял снова и снова и приложил пистолет к ее голове. Ребенок Фатимы закричал!
— Я не знаю… не знаю, — снова и снова отвечала мама.
— На колени, старая сука!
Офицер презрительно махнул рукой, и солдаты несколько раз выстрелили вокруг них. Лицо офицера стало мокрым от пота, он начал пыхтеть и рычать, затем расстегнул ширинку и вынул свой член.
— Раздевайтесь, вы все!
— Делайте, что он сказал, — сказала Агарь двоим другим. — Не сопротивляйтесь им.
— У меня месячные, — прошептала Фатима.
— Ничего. Покорись им. Если нас найдут в синяках, то потом нам будет хуже.
Я закрыл глаза, когда мать подняла свое платье и слышно было, как солдаты зарычали от удовольствия. Женщин бросили на пол. Солдаты хохотали и стреляли, но от женщин не исходило ни звука. Я почувствовал себя последним трусом, меня трясло от страха. Что я мог сделать? Аллах должен понять! Я ничего не мог поделать! Ничего! Ничего! Ничего!
Я не должен был взглянуть снова, но не мог сдержаться. Трое были распростерты на полу, голые. Солдаты даже не побеспокоились снять штаны, а только спустили их и бросились на женщин, рыча по-звериному, тиская их тела, кряхтя, раскачиваясь взад и вперед, тогда как остальные стояли вокруг и держали свои члены в руках. У Фатимы кровь текла между ног.
Я согнулся вдвое, закрыл глаза и зажал уши руками. Трус! Трус! Трус! О, Аллах! Что я мог сделать? Думай, Ишмаель, думай! Если отец вернется, они убьют его, заставив сначала смотреть на ужасное зрелище! Я должен найти его и предупредить! Нет! Нельзя оставлять маму! Идти! Остаться!
Неужели они никогда не прекратят? Ибрагим, не возвращайся! Сколько это будет продолжаться? Сколько? Наконец они выскочили из дома. Я отнял руки от ушей и услышал, как офицер приказал стеречь место и держать женщин как приманку.
Я знал, что у меня навсегда останется шрам от этого зрелища и бесчестья. Но все же я как-то отогнал это от себя, спасая наши жизни. Я заставил себя на мгновение забыть то, чему был свидетелем, и подкрался к окну. Рамиза и Фатима скорчились на полу. Мама была в оцепенении, но все же успокаивала их. Она вытерла Фатиме кровь, взяла их на руки и качала туда-сюда.
— Мама! — прошептал я.
Ее глаза расширились от ужаса, когда она меня увидела.
— Не бойся. Я никогда не скажу отцу. Никто не узнает.
— О, Ишмаель! — рыдала она. — Увидеть свою мать в таком позоре! Достань мне нож! Я должна убить себя!
— Мама, нет!
— Ишмаель, беги! Беги! Забудь, что ты видел. Беги!
— Не плачь, мама. Все позади. Пожалуйста, мама. Мы будем жить!
Бесполезно. Но теперь мне было все равно. Я прыгнул в комнату и шлепнул ее по лицу. Она перестала плакать и уставилась на меня.
