Безрассудной смелостью было признаться себе, поскольку я никогда не смог бы ей об этом сказать, что Наду я любил больше братьев. Когда я это понял, то и Сабри полюбил больше Камаля, Омара и Джамиля. С Сабри у меня было гораздо больше общего. Изрядную толику нашего времени мы проводили вместе и спали в собственной комнатке.
Можете представить мое удивление, когда я обнаружил, что Сабри и Нада начали одаривать друг друга теми самыми мимолетными взглядами и прикосновениями. Есть особый способ, каким арабская девушка бросает взгляд, который может означать только одно.
Сначала мне было до странности больно, что другой юноша может бросать на Наду такие взгляды. Но почему бы нет? Она была в таком возрасте, когда в ней могла начать пробуждаться женщина, и кроме Сабри, рядом не было никого, чтобы пробудить ее. И все же это было тягостно. Мне хотелось бы, чтобы Сабри ей не нравился, так же, как мне хотелось, чтобы Сабри не был бы таким уж умным. Хотя я и любил его, но полностью его намерениям не доверял. Он был чужак и по-настоящему не обязан дорожить честью Нады. Я допускал, что он что-нибудь делает с Надой — целует ее, вертится вокруг или еще того похуже. К счастью, жили мы совсем близко друг от друга, и, находясь вне пещеры, мы видели, что они не выходят вместе. Я или кто-нибудь из братьев всегда были на страже. Женщины хихикали об этом и шептались за нашей спиной, не принимая это всерьез так, как мы.
Любимым местом хаджи Ибрагима был наш сторожевой пост, глубокая щель в скале, с внутренней стороны переходящая в чудесно затененный альков. Отсюда нам был отлично виден единственный вход в каньон, так что никто не смог бы ни войти, ни выйти, не минуя нашего пулемета.
Не раз иорданские патрули приближались к нам на несколько сотен ярдов, однако в запутанный лабиринт каньонов не входили. Но опасались-то мы бедуинов, и больше всего ночью. Мы знали, что их невидимые глаза все время следят за нами. И снова Сабри нашел решение. На каждую ночь мы ставили несколько мин-ловушек, пользуясь для этого гранатами. Любой, кто попытался бы проникнуть в наш каньон, должен пройти одну из десятка проволочек, что вызвало бы взрыв.
Бедуины дождались безлунной ночи и песчаной бури для прикрытия. Но мы-то знали, что набег будет, и готовились к нему. Когда проволочку задели и граната взорвалась, грохот взрыва повторился в узких проходах в скалах подобно залпу артиллерийской батареи. Мы открыли мощный огонь, и они быстро растворились в расщелинах гор. Поутру их не было и следа.
Теперь мы стали опасаться, что они попытаются напасть на нас по пути к источнику или Иерихону, стали ходить вдвоем, и один всегда был при автоматическом оружии.
Хаджи Ибрагим понимал, что они устроят нам осаду, спрятавшись в скалах вокруг, и постараются брать нас по одному, это лишь вопрос времени. К этой конечной ситуации он готовился, выставив второй сторожевой пост ближе к морю, чтобы можно было заметить всякое движение на мили вокруг в дневное время. Глаза бедуинов стали первой брешью в нашем раю.
А другим беспокойством стали мои постоянные ночные кошмары. Я не мог стереть из памяти сцену изнасилования матери и других женщин в Яффо. Я благодарил Аллаха, что Нада уцелела и не знала об этом. Многими ночами я просыпался в холодном поту, едва не плача от ярости. Глаза тех иракцев никогда не исчезали из моей памяти. Повстречаться бы снова с одним из них. Я должен это сделать.
Кроме ужаса этой сцены, самым страшным было то, что всю жизнь я должен хранить эту тайну от отца. Это давало мне устрашающую власть над тремя женщинами и заставляло их быть моими союзницами. Думаю, они мне доверяли; но когда один знает тайну другого, наверняка возникают подозрения.
А с отцом мы делили тайну, что у Сабри были гомосексуальные дела с иракским офицером.
Несомненно, у Сабри и Нады тоже были свои секреты. Мы не могли все время наблюдать за ними, как ни старались. Иногда мы замечали, что она прогуливается одна вниз по тропке, а через десять минут Сабри спускается на ту же тропу. Оба они выдавали себя своим предательским молчанием.
А у женщин были свои тайны. Об этом можно было судить по тому, как смолкали разговоры, когда в пещеру входил мужчина.
И у братьев моих тоже наверняка были свои секреты, потому что нередко они разговаривали маленькими группами, всегда рассуждая о том, как они состояли в разных союзах.
Секреты всех создавали шаткое равновесие молчаливого шантажа.
Если возникала проблема, решить которую мог только отец, то обычно ее доводили до меня, как делегата от каждого. Мне надо было дождаться, когда Ибрагим будет в благоприятном расположении духа, и тогда я проскальзывал к нему на пулеметный пост.
Иногда мы сидели там целый час, прежде чем начать разговор, и я всегда был осторожен, стараясь не помешать его размышлениям. По какому-нибудь нечаянному движению он узнавал о моем присутствии.
— Чую бедуинов, — сказал Ибрагим, как бы говоря сам с собой. — Правильно, что у нас ночью на передней позиции двое и один из них все время патрулирует.
