— Очень трудно иметь дело с евреями в той атмосфере крайней ненависти, которую мы создали, — сказал Нури Мудгиль. Хромой человек развел руки и встал так прямо, как только позволяло его изуродованное тело. — Позвольте мне рассказать вам о том существе, что стоит перед вами, хаджи Ибрагим, и вы больше не будете удивляться.
— Я не хотел вас обидеть, — хрипло произнес отец.
— Я родился таким, каким вы меня видите, — сказал Нури Мудгиль. — Мои мать и отец были близкие родственники, и вот результат. Это бич всего арабского мира. От этого родилось еще миллион таких же кривых тел. Есть они в вашей деревне, хаджи Ибрагим?
Конечно. Губы отца были плотно сжаты.
— Вы пришли ко мне, чтобы разыскать евреев, — продолжал Мудгиль. — А теперь относитесь к этому ханжески. Зачем вы пришли ко мне? Чтобы добиться лучшей жизни для этого мальчика, потому что знаете, что если мы последуем за нашими вождями, то вы умрете несчастной смертью после несчастной жизни в нищем лагере. Или вы пришли потому, что согласились с сирийским премьер-министром, который на прошлой неделе заявил, что для всех палестинцев лучше быть изгнанными, чем согласиться уступить хотя бы дюйм земли? По крайней мере, как он сказал, смертью полумиллиона палестинцев мы создадим мучеников, чтобы еще тысячу лет поддерживать кипение нашей ненависти.
Он повернулся и проковылял обратно в свой кабинет и с одышкой скрючился над столом. Мы с отцом осторожно последовали за ним.
— Сядьте! — приказал он. — И ты тоже, Ишмаель.
— Я был средним из девяти мальчиков, — произнес он таким голосом, словно нас не было в комнате. — Мой отец торговал козами и баранами. Когда мне было четыре года, он посадил меня на мост Алленби нищим-попрошайкой. «Будь гордым», — сказал он. Нищенство — почетная профессия, и если ты представишь себя достаточным уродом, ни один мусульманин не откажется подать тебе милостыню. «Милосердие — опора ислама», — сказал он. И вот, когда автобус останавливался для осмотра моста, я вместе с дюжиной других нищих, ужасных калек, проникал в этот автобус и хныча клянчил подачку. У меня на лице было полно болячек, так что заработок был ощутимым.
В девять лет я не знал ничего, кроме попрошайничества на мосту Алленби. В том году в Иерихон приехал на раскопки знаменитый доктор Фарбер. Я околачивался поблизости, стараясь быть чем-нибудь ему полезным, но был настолько болен, что нуждался в госпитализации, иначе умер бы. Когда отец узнал, что доктор Фарбер поместил меня в госпиталь Хадассы, он вытащил меня из палаты, избил до потери сознания и потребовал, чтобы я никогда больше не покидал мост. И тогда доктор Фарбер купил меня за сотню фунтов, и эти деньги ему пришлось одолжить. Он забрал меня домой, вылечил, научил читать и писать… — Он остановился, борясь со слезами.
— Простите, что обидел вас, — повторил отец.
— Нет, дослушайте до конца. Когда сезон раскопок закончился, я умолил его позволить мне остаться и сторожить. И я копал и копал. Все лето я копал, пока не начали кровоточить руки. Я, Нури, нашел неолитический череп, чудо раскопок! Знаете, что это значило, когда я отдал его доктору Фарберу? Посмотрите на это, — воскликнул он, показывая на дипломы над столом. — Это от Еврейского университета, а теперь вы можете забрать ваше дерьмо и продать его ворам!
Отец кивком велел мне выйти, и я вышел.
— Что я могу сказать? — промолвил Ибрагим.
— Мы — народ, живущий в ненависти, отчаянии и темноте. И для нас евреи — мост из темноты.
Слишком измученный для дальнейшей борьбы, Ибрагим опустился на стул.
— Вы можете доверять Ишмаелю, — пробормотал он. — Он хранит секреты, как никто другой. Вы никогда не окажетесь в опасности из-за него. Возьмите эти вещи и получите за них как можно лучшую цену.
— Только при условии, что Ишмаель не будет наказан за то, что взял с собой сестру. У нее хватило смелости продолжать карабкаться по скалам, когда другой юноша испугался. Она оказала человечеству большую заслугу. Поклянитесь честью вашего отца.
Ибрагим издал множество вздохов, уменьшавшихся от решимости до пустяков.
— На этот раз я посмотрю сквозь пальцы на непослушание сына, — произнес он наконец. — Ну, а что слышно от Гидеона Аша?
— Намечаются совещания между Абдаллой и палестинцами. Ваше мнение о нем известно. Пока что он не пойдет против любого палестинца с положением, вроде вас. Он собирается сделать вид, что палестинцы хотят его и никого больше. Это, я думаю, тот случай, когда золотая рыбка пытается проглотить акулу. Вот вам мой совет. Есть люди, которые думают так же, как вы. Вы их найдете.
Ибрагим выслушал и некоторое время раздумывал.
— Мне нужно в жизни только одно. Я хочу вернуться в Табу и соединить там своих людей. Они где-то в Ливане. Я не вернусь в Табу один или даже во главе своего народа. Я не буду предателем арабов. Правильно или нет, этого я не могу сделать. Я могу вернуться в Табу лишь во главе тысяч палестинцев, как авангард полного возвращения.
