— Это было время, последовавшее за неолитом или новым каменным веком. Будем называть его медным веком — периодом в тысячу лет между каменным и бронзовым веками. Довольно любопытно, что мы раскопали множество предметов каменного века, черепа, наконечники стрел, редкие сельскохозяйственные поселения, но ничего из следующего века. И взгляните, то, с чем мы сейчас имеем дело, — это изысканное мастерство шести-семи тысяч лет назад. Но ведь медные копи Тимны были открыты не ранее чем через три тысячи лет после того, как сделали эту вещь. Что это были за люди? Как они попали в Палестину? Только при условии осмотра всего тайника мы можем надеяться ухватить какие-нибудь ниточки.
— А как насчет их ценности?
У Нури Мудгиля, когда он говорил о важном, была беспокоящая собеседника привычка смотреть ему прямо в глаза.
— Как музейный экспонат, это бесценно. Это также ничего не стоит.
— Такая загадка слишком трудна для меня.
— Есть богатые торговцы древностями. Нет такой вещи, как богатый археолог, и никакой бедуин не откажется от продажи находок. Все мы в арабском мире так мало ценим память о нашем прошлом. От Египта до Ирака наши древние места грабились веками, и большей частью нашими же людьми. В Иордании есть департамент древностей, но нет ни университета, ни музея. Департамент существует главным образом ради интересующихся иностранцев, приезжающих в Иорданию на раскопки. Они вывозят почти все. Лондон — это то место, где вы откроете Древний Египет — обычно в неосвещенном подвале или сейфе. Понимаете, хаджи Ибрагим, ведь археолог работает только ради радостей своей профессии, чтобы поставить свое имя на книге о своих открытиях, ради волнения от решения загадок прошлого. Из своих раскопок он ничего не берет для себя, независимо от ценности. Все это уходит к спонсору экспедиции. Если раскопки обнаруживают огромный клад, археологу могут отдать несколько вещей для украшения дома. Остальное продают дилерам.
— Правильно ли я расслышал вас, профессор Мудгиль, что вы сделали вывод, что мне выгоднее было бы пойти прямо к дилеру?
— Не хотелось бы мне видеть, как что-нибудь столь значительное заканчивается на черном рынке или в доме бессовестного коллекционера, грабящего наследие целого народа.
— Вы в самом деле говорите мне, что ни один археолог не присваивает себе некоторые свои находки?
Мудгиль рассмеялся.
— Не слыхал о таком. Может быть, потому, что я единственный археолог-араб в Палестине. Такой немедленно утратил бы свое положение в академическом мире. Мы не хотели бы потерять этот клад. Однако, если ваша цель — попытать счастья, то я предлагаю вам отнести ваши находки торговцам в Восточном Иерусалиме. Я дам вам несколько имен. Поиграйте с ними, и да сохранит вас Аллах.
Рука хаджи Ибрагима поднялась в останавливающем жесте.
— Дайте мне воспринять мудрость ваших слов, — сказал он. — Не могли бы вы сказать мне, о какой общей компенсации может думать покупатель?
— Сколько у вас всего предметов?
— Еще девять.
— Такого же качества?
— Так по крайней мере я видел.
Нури Мудгиль пожал плечами.
— Я в этом не очень разбираюсь, но думаю, что это стоит несколько тысяч долларов.
Стук сердца Ибрагима хорошо скрывала его одежда.
— Но я вправе узнать, кто эти покупатели, не так ли? Я хотел бы знать, что это попадет в хорошие руки.
— Хаджи Ибрагим, следует сделать вывод, что вы не совсем случайно пришли ко мне. Рассказ о том, как вы сбежали из Наблуса с половиной запасов иракского квартирмейстера — местная легенда из кофейни. Причина, по которой вы сбежали из Кумрана, — тоже предмет множества толков. Версия, заслуживающая доверия, — что вы не слишком очарованы Абдаллой и иорданцами.
— Политика. Что я понимаю в политике?
— Вы чересчур скромны, — ответил археолог. — Так позволите вы мне получить остальную часть коллекции для осмотра, или нет?
Ибрагим вытер внезапно вспотевшее лицо.
— Вы мне говорили, что моя защита — в том, что остальные девять вещей у меня. Теперь вы говорите, чтобы я и их отдал. Кто гарантирует мне тогда достойную цену? Откуда мне знать — да простит мне Аллах мои сомнения, — но вдруг что-нибудь потеряется.
— Будем говорить напрямик? — сказал Нури Мудгиль.
— Ну конечно. Прямота — величайшая из добродетелей.
— Гидеон Аш обещает вам достойную цену.
Профессор доктор Нури Мудгиль — величайший араб из всех, кого я встречал, не считая моего отца. Ибрагим предупредил меня, чтобы я честно отвечал на все вопросы. Это пугало.
Я поднял мешок с девятью другими предметами на одну из его длинных скамеек и развязал его, затем выложил находки в ряд. Доктор Мудгиль проковылял к скамейке, тяжело опираясь на костыль и держа лупу в свободной руке. Он опустился на стул и наклонился так низко, что его лицо почти касалось находок.
— Во имя Аллаха, это замечательно, — повторял он.
