Хаджи полностью

Наше время кайфа кончилось, братья мои. Мы должны перейти бурную реку. Мы больше не можем доверять свою судьбу ворюгам, которые бросили и надули нас. Мы не можем убаюкиваться лживой музыкой мести. Мы должны набраться мужества сознаться, что совершили ужасную ошибку. Только это отопрет те ящики, в которые мы сами себя заперли, и позволит нам ступить на ту дорогу, что поведет нас обратно к нашим домам и землям. Иначе нам придется еще десятилетиями довольствоваться лживыми обещаниями, наши бороды станут белеть, а наши животы и умы — протухать, и даже стервятники не захотят подобрать наши кости…

А что до евреев, то они не побежали в 1948-м и не побегут в будущем. Сладкий сон о новом арабском вторжении — жестокий обман, потому что невозможно бросить отчаянных людей в море, не уничтожив при этом самих себя. Плата за вооруженную победу над евреями может быть только на словах, а не на крови. С евреями мы должны встретиться с искренним желанием мира, и тогда весь свет будет с нами. Мы больше не можем позволить себе роскошь получать самую большую радость в жизни оттого, что убили еврея. Мы должны выглядеть разумными. Мы должны установить доверие, и я верю, что с евреями можно иметь дело. Настоящая война, которую нам надо выиграть, — это вступить в честный диалог с евреями, и единственная победа, которой надо добиться, — это победа в умах Запада.

Кто-то зааплодировал в конце речи отца. Когда улеглось впечатление от суровых отцовских слов, я понял, что он старается плыть против течения, против многих веков закаменелой ненависти. Мне стало очень страшно, что какая-нибудь горячая голова покусится на его жизнь. А потом страх уступил место все большей гордости. О хаджи Ибрагим, такой великолепный, такой отважный. Какой еще человек — от пустыни до моря — встал бы перед своими братьями и посмел бы говорить такие слова?

— Нам нужно проголосовать резолюцию этого съезда, — сказал Чарльз Маан. — Я вам ее зачитаю.

«В этом съезде участвовали делегаты, реально представляющие беженцев Западного Берега, наиболее пострадавших от войны. Мы выражаем наше убеждение, что мы должны иметь равный голос в нашей собственной судьбе. Мы выражаем требование переговоров о возвращении в наши дома и о размораживании нашего имущества независимо от того, кто политически управляет Палестиной. Мы выражаем нашу волю сесть и говорить с представителями Государства Израиль о прекращении нашего изгнания. Мы выбираем делегацию, которая представит нас в Международной арбитражной комиссии в Цюрихе позже этим летом. Делегация будет состоять из хаджи Ибрагима аль-Сукори аль-Ваххаби, г-на Чарльза Маана и шейха Ахмеда Таджи».

Голосование прошло как спад напряжения. Главное, руководители сумели удержать съезд, говорили грубые слова, раскрыли умы и приняли благоприятную резолюцию — все за один день. Делегаты шествовали к столу на сцене и брали баллотировочные шары: белые — за, черные — против. Предсъездные надежды сбывались.

Голосуя, делегаты делали взносы в большую коробку для затрат на встречу и отправку делегации в Цюрих. Я ждал в кинопроекционной, пока сосчитают деньги, а делегаты выходили из зала. Мне послышалось разочарование. Деньги не соответствовали затратам, и намного меньше денег было на поездку.

— Кто-нибудь знает, сколько это будет стоить? — услышал я через все еще не выключенный микрофон.

— Все зависит от того, сколько будет продолжаться встреча в Цюрихе. Во всяком случае, много тысяч долларов, — сказал отец.

— За мой авиабилет заплатит одно католическое благотворительное учреждение, оно же и приютит меня в Цюрихе, — сказал Чарльз Маан. — Но я не могу отправиться один.

— Нас погубили, — вздохнул шейх Таджи. — Мы по горло в долгах.

— Как-нибудь Аллах позаботится, — сказал отец.

— Думаю, может быть Аллах нас не слышит, — ответил Таджи.

— Может быть, я смогу помочь Аллаху, чтобы он нам помог, — сказал отец. — Я знаю некоторые тайные средства, так что не отчаивайтесь.