Отец поручил Джамилю, чтобы Леопарды и подобные им из других лагерей следили за порядком в зале. Кроме того, они должны окружить Ясельную площадь и обеспечить безопасность. Когда мы отправились в Вифлеем, в воздухе зловеще запахло.
Приближаясь к городу, мы увидели солдат Арабского легиона, пробирающихся от шоссе по обрывистой местности. Делегаты прибывали во всякого рода разбитых экипажах, какие только были на Западном Береге. Ясельная площадь была заполнена Мстителями-леопардами и другими шайками. Но на крышах было полно солдат Арабского легиона, и их было отлично видно.
Не столь людно было на Пастушьем поле. Беженцы прибыли с молитвенными ковриками и с чем-то вроде тентов, со своим хлебом и питьем. Это в самом деле было сборище бедняков.
Как и Иерихон, Вифлеем видел более славные времена. Все тяготело к церкви Рождества и гроту Рождества Иисуса. Площадь обрамляли лавочки, в которых было все для автобусов с паломниками: прилавки полнились вырезанными из оливкового дерева распятиями, христианской символикой, вифлеемскими кружевами и вышивкой. На площади множество разносчиков, нищих и карманников смешалось с паломниками и Мстителями-леопардами под бдительным оком Арабского легиона.
На дальней стороне площади стояла «Восточная звезда» — облезлое, заброшенное здание бывшего кинотеатра, где должен был состояться съезд. Отец полагал, что от нападения иорданцев кинотеатр защищен присутствием множества иностранных репортеров. Здание было каменное, но легко могло бы воспламениться изнутри, и он был уверен, что мозги не одного иорданского главаря таили намерение сжечь нас живьем. Войдя, делегаты должны были развернуть свои молитвенные коврики, и служба безопасности обыскивала их — нет ли бомб, зажигательных средств, автоматов и других смертоносных вещичек.
Зал наполнялся, техники возились с неисправной системой звукоусиления. Когда наконец ее включили, она заорала среди каменных стен так, что я зажал уши. Театр раздевался и наполнялся дурными запахами, так или иначе приличествовавшему собранию беженцев. Как только руководители заняли свои места на сцене за длинным столом, отец отозвал меня в сторону.
— Найди-ка такое местечко в театре, где будешь очень маленьким. Могут быть неприятности. Если так случится, то не пытайся пробраться ко мне, а отправляйся обратно в Акбат-Джабар и защити женщин.
Я нашел за дверью узенькую каменную лестницу и пробрался наверх в переднюю и небольшую комнатку. Несколько раз мне приходилось бывать в кино в Рамле, и я понял, что нахожусь в кинопроекционной. Через маленькие отверстия был виден весь зал. Было там и наружное окно, выходящее на Ясельную площадь. Оттуда был виден Джамиль с его «отрядами». Я понимал, что новые семена ненависти, посеянные в лагерях, взошли здесь, в Вифлееме, в виде этих шаек. Нетрудно представить, что таким же станет и будущее, если отцу не удастся то, чем он сейчас занимался.
— Слушайте, о братья, — начал шейх Ахмед Таджи, казавшийся могучим в одолженной новой развевающейся одежде, — мы собрались здесь как демократическое братство, потому что мы отлично знаем, что одинокий человек — это волк, и что одной рукой нельзя аплодировать. Месть священна, ненависть благородна. Но то, чего мы жаждем, волей известных обстоятельств следует отложить. Мы не вернемся на нашу землю потому лишь, что евреи хотят пустить нас назад. Нет, нас это не обманет. Мы не вернемся из-за того, что они дадут нам школы и больницы. Мы никогда не поддадимся столь очевидному подкупу. Мы вернемся только так, чтобы можно было молча работать до момента возмездия. Мы будем обманывать врага, пока наша сила не вырастет в недостижимой пропорции, и тогда проткнем его раскаленным копьем.
Шейх Ахмед Таджи был в редкостной форме. Он обращался не к разуму, но убеждал, и ценность его слов измерялась только их количеством.
— Терпение высушивает океаны, разъедает горы. Аллах — с терпеливыми. Терпение — ключ к спасению. Мы, жертвы, должны изменить нашу великую страсть, пока снова не окажемся на нашей священной земле. Тогда, и только тогда, начнем мы нужные действия. Давайте же вернемся и будем жить среди шакалов, пока не будем готовы.
Его язык выговаривал слова без смысла, и говорил он лишь для того, чтобы возбудить чувства…
— Мы были жертвами несчастья, а когда несчастье унижает человека, любой встанет на ноги, и пути обидчика растут, как горы. Мы катаемся в пыли. Наши животы пусты. Из-за любой крохи еды возникают ссоры. Каждый кусок — тревога. Бедность озлобляет нас.
Покажите ваши зубы, о мои братья, и любой испугается вас. Они нас жуют, но не могут проглотить. Все мы знаем, что чувствует другой, потому что мы — как один брат, а ничто не знает о стволе дерева лучше, чем его кора. Что выпало вам, выпало и мне. Никто из нас не защищен от злой судьбы. Если бы настало нам время плакать, мы увидели бы, что есть и еще более несчастные братья, лишившиеся зрения. Если бы настало время бежать, то у других не оказалось бы для этого ног.
