Доклад уже месяц как был в Риме, когда монсиньор Гренелли внезапно был отозван для консультаций. Чарльз не знал, что именно обсуждается и когда монсиньор вернется. Случайная записка или послание из вторых рук указывали, что в Ватикане что-то затевается.
В половине седьмого Франц взглянул на Ибрагима и понимающе пожал плечами. Да, сегодня вечером без верного союзника. Становилось прохладно. Он вышел из кафе, запахнув пальто, прошел мимо Гроссмюнстера, поднялся по узенькой Кирхгассе и взобрался по ступенькам на крутой холм, откуда с университета открывался еще один потрясающий вид на столкнувшиеся горы, озеро и аккуратный городок под ними.
Ему не хотелось идти в меблированные комнаты. Он стал забавной причудой для студентов, большинство которых ему нравилось, но в этот вечер ему не хотелось нового повторения мяса с картошкой и бойкой болтовни на чужом языке, смысл которой он мог уловить лишь иногда. Не хотел он и проходить сквозь муки своего ломаного немецкого в гостиной с последующим одиночеством в своей комнате в мансарде.
Ему пришло в голову позвонить Эмме Дорфман. Эмма была пухленькая вдова, хозяйка маленького магазинчика, где продавались канцелярские и школьные принадлежности, журналы, табак. Она и ее покойный муж несколько лет жили в Каире, где он работал десятником в фирме по монтажу заводского оборудования. Ибрагима привлекли ее обрывки арабского языка, остальное произошло само собой. У нее была маленькая уютная квартирка над магазином, вся в безукоризненных салфетках и вышивках. Эмма была мало привлекательна для постоянных клиентов-мужчин. Она довольствовалась тем, что перебрасывалась несколькими шуточками со студентами, деятелями ее церковного прихода, вдовой-матерью и вдовой-сестрой. На Ибрагима она смотрела как на нежданный, сбитый ветром плод, случайно упавший как раз там, где и нужно.
Во время его посещений раз или два в неделю Эмма суетилась вокруг него, наполняла его вечно пустой желудок чуть менее ласково, чем кормили в меблированных комнатах, и оказалась теплой и приятной партнершей в постели. У нее были крупные аппетитные ягодицы, вызывавшие у Ибрагима приступы примитивной страсти, а ее большие груди были настоящей колыбелью. К тому же она вовсе не была толстой швейцарской куклой и удерживала его от проституток, на которых отнюдь не был рассчитан его бюджет.
Важнейшим элементом этой дружбы было то, что ей хотелось расположения Ибрагима много сильнее, чем ему — ее, так что у него оставался еще управляемый ресурс возможностей.
Ибрагим помешкал на углу Шмельцбергштрассе и Штернвартштрассе и спустился по переулку к спальням фрау Мюллер. Подчиняясь импульсу, он повернулся кругом и пошел обратно к необароккской, нео-псевдозамковой огромности здания университета, где возле входа стояли телефоны-автоматы.
— Алло, фрау Дорфман слушает.
— Эмма, это Ибрагим.
— О, рада тебя слышать. У тебя все в порядке?
Ибрагим издал самый длинный в жизни вздох.
— Я хотел бы зайти.
— Боже мой, Ибрагим, почему же ты не позвонил раньше? Раз ты был вчера вечером, я совсем не ждала, что ты так скоро зайдешь опять. Боюсь, мама с сестрой проделали уже весь путь от Зелленбюрена. Придешь завтра?
— Может быть.
— Ибрагим, у тебя все в порядке?
— Все отлично.
— Мне так жаль, Ибрагим.
Он закрыл глаза, стиснул зубы и едва не пустил слезу.
— Мне очень одиноко, — сказал он, не в силах сдержаться. — Ты мне нужна.
