— Как же тогда все это получится?
— Поищем еще где-нибудь в мире. Это будет частью моей работы — найти для них новое место. Кое-кого примет Америка. Известно, что в Центральной Америке, в Гондурасе, требуются лавочники. Кто знает? Я не знаю. Тридцать, сорок тысяч… мы им найдем место.
— Ты начнешь свою работу, когда кончится конференция?
— Конференция кончилась, хаджи. По-настоящему, она и не начиналась. Это всегда было не более чем упражнение, игра.
— Когда ты уезжаешь, Чарльз?
— Когда ты дашь свое благословение.
— Так вот зачем ты сюда приезжал — вытянуть христиан! Так уезжай!
— Ибрагим, мне нужно твое благословение.
— Забери мое благословение и подавись им!
— Ибрагим, мне нужно твое благословение.
Хаджи тяжело опустился в маленькое скрипучее кресло и сжал руки, потом, дрожа, отхлебнул из стакана и попросил сигарету.
— Я в своей жизни похоронил двух сыновей и еще двух дочерей. Теперь Джамиль сидит в иорданской тюрьме, и есть вероятность, что он умрет за то, что сделал я. И я не плакал. Конечно, я рад за тебя, Чарльз.
— Ибрагим, я настоятельно предлагаю тебе настроиться на возвращение. Оставаться дальше в Цюрихе бессмысленно.
— Я останусь. Я не сдамся. Кто-нибудь когда-нибудь выслушает меня.
— Все кончено, возвращайся.
— Куда? В Акбат-Джабар?
— В Израиль, — сказал Чарльз Маан.
— Я думал об этом много ночей, Чарльз. Я молился дать мне силы сделать это. Но так или иначе это невозможно. Каждый день моей оставшейся жизни это будет меня тревожить. Хаджи Ибрагим — предатель.
— Предатель чего?
— Самого себя.
— Твои арабские братья на всю жизнь заключили тебя в тюрьму. Эти лагеря превратятся в сумасшедшие дома. Ибрагим, ты знаешь, и я знаю, что с евреями легче иметь дело и они куда честнее, но если ты ждешь, когда они исчезнут из региона из-за того, что мы их оскорбляем или пытаемся унизить, то ты ошибаешься. Деревья будут расти высокими в Израиле, но они никогда не будут расти в Акбат-Джабаре.
— Чарльз, ты просил моего благословения, — сказал Ибрагим нервно. — У тебя оно есть. Я честен с тобой. Я даю тебе позволение уехать. Ты мне был больше чем брат. А теперь уходи, пожалуйста. Не стой и не смотри, как я плачу.
— Ты отказался повидать Гидеона Аша, — настаивал Маан. — Прошу тебя подумать об этом. Вот имя владельца швейцарской фабрики. Это всего лишь двадцать минут поездом от Цюриха. Он еврей, но почтенный человек. Он устраивал большинство тайных встреч между Ашем и разными арабскими делегациями.
Чарльз нацарапал имя и номер телефона и аккуратно положил бумажку под бутылку с вином. Он похлопал Ибрагима по спине и вышел.
Хаджи закрыл лицо руками и заплакал.
Гете обедал здесь в «Золотой голове». Это, можно сказать, было и началом, и концом истории Бюлаха. Самое страшное преступление последних месяцев, и преступника поймали с поличным: он бросил окурок на тротуар. У Бюлаха, при всей незначительности, с которой описывали его швейцарские путеводители, было одно отличие. Он находился между Цюрихом и аэропортом и служил ориентиром для прибывающих самолетов.
Через двадцать минут гонки по точнейшим швейцарским рельсам мимо аккуратной сельской местности Ибрагим прибыл на вокзал Бюлаха. Он сошел с поезда, огляделся, и его тут же узнали.
— Хаджи Ибрагим?
— Да.
— Герр Шлосберг, — сказал незнакомец, протягивая руку и препровождая Ибрагима в ожидавший неподалеку автомобиль.
Шлосберг, один из двух евреев Бюлаха, был владельцем маленькой, но изысканной фабрики по резке и шлифовке тех чудесных крошечных драгоценностей, что шли на изготовление швейцарских часов.
Он повел машину через безупречно сохранившийся Старый город, круглое образование шесть на шесть, некогда обнесенное стеной, предназначенной сохранить феодальный порядок, через столетия отточившийся в безупречное швейцарское чувство нейтралитета.
— Здесь обедал Гете, — сказал Шлосберг, когда они проезжали мимо отеля и ресторана «Золотая голова».
Ибрагим кивнул. Шлосберг остановился перед своим скромно богатым домом в лесистой местности, называемой «Братья Кнолль», повел Ибрагима в библиотеку и закрыл за ним дверь.
За письменным столом Шлосберга сидел Гидеон Аш.
— Проклятый сукин сын, — сказал он сердито. — Почему ты не связался со мной раньше?
Он вскочил со стула, повернулся спиной и стал глядеть на развертывающийся в окне вид.
Ибрагим подошел к нему сзади, и они стали глядеть вместе. В конце концов они повернулись друг к другу, крепко и без слов обнялись. На столе появилось виски.
— Только капельку, — предостерег Ибрагим.
— О чем ты, черт возьми, думаешь? — спросил Гидеон. — Три месяца назад я мог бы разработать что-то вроде сделки, что-нибудь такое. Так или иначе, теперь ты остался с носом.
— Таков Израиль, — отпарировал Ибрагим.
— Я бы предпочел быть в Тель-Авиве, чем в Акбат-Джабаре.
— Я бы тоже, будь я евреем.
Возраст Гидеона внезапно дал о себе знать, когда он опорожнил свой стакан и тут же налил из бутылки другой.
