Ибрагим добрался до Мюнстерского моста, второго в цепочке из пятнадцати мостов, сшивающих между собой берега реки. По обе стороны моста низкий горизонт протыкали шпили двух соборов. Собор Богоматери с огромными часами обрамлял древний, обнесенный стеной Старый город. Прямо через дорогу от Ибрагима стояли сдвоенные башни Гроссмюнстера. Соборы напоминали две враждующие крепости, готовые извергнуть на мост полки воинов с палицами, копьями и алебардами, чтобы завладеть им.
Ибрагим сел за знакомый столик в знакомом кафе и заказал свой ежедневный кофе симпатичному официанту, каждый день принимавшему его в этот час. Шейх Таджи, у которого сегодня не было заседания комитета, снова не пришел. Стало быть, уже третий день он не показывался в доме, где они жили. С самого начала появление Ахмеда Таджи в Цюрихе произвело некоторую сенсацию из-за его пустынной одежды и журчащих сентенций. Он нашел себе жилище в стороне от дома в Старом городе, в Нидердорфе, уютном райончике, налаженном для греховодства.
Там и нашел его Фавзи Кабир. Это было всего на расстоянии короткой поездки на роллс-ройсе от благонамеренной бедности меблированных комнат Универзитетштрассе до поместья в Цолликоне.
Этот сын пустыни, часто посвящавший свои сентенции терпению, собственное терпение утратил к концу пятнадцатого заседания своего комитета. И кто упрекнет его за это? Ибрагим заметил, что он начинает сдаваться, но не смог его остановить. Для Ибрагима Палестина была внезапным ударом, болью, голодом. Для шейха Таджи Палестина скрывалась за туманом и становилась все более неясной по мере того, как измышления нашептывались в уши, желавшие слушать.
Однажды Таджи похвалился новыми золотыми часами. Они с Ибрагимом стали спорить, выхватили кинжалы, плакали, проклинали, их чуть не выгнали. После этого в разговорах между ними появилась напряженность. Через неделю — сшитый на заказ костюм, а однажды вечером он истратил несколько сотен долларов.
Каждый вечер, когда они покидали Зал конгрессов, других делегатов ждали цепочки лимузинов. Как-то, охваченный подозрениями, Ибрагим последовал за шейхом, завернул за угол и пошел вверх по Бетховенштрассе к ждавшему роллс-ройсу. Раскол их хрупкой коалиции оставался лишь делом времени. Дезертирство Таджи стало бы жестоким ударом. Ибрагим молил Аллаха дать ему мудрость обратиться к тому серьезно, и время для этого близилось.
Хаджи печально оглядывался вокруг, пока официант, его новый друг Франц, выкладывал содержимое подноса. Франц выложил четыре разных ломтя роскошного торта; их Ибрагим не заказывал, но их всегда снимали со вчерашней выкладки. Ибрагим с благодарностью улыбнулся, и Франц робко заморгал глазами, — славный христианин, набожный человек с пережитками. Они заговорили на ломаном арабском и ломаном немецком.
Он подождал, откусил кусочек. Тик-так, тик-так, бум, бум, бум, бум, бум, бум. Шесть часов. Должен появиться Чарльз Маан.
Ибрагим смотрел на женщин вокруг, на шляпки, туго посаженные на их тугие прически. И на мужчин с их тугими воротничками и шляпами, всегда черными, и обычно с тросточками, с механическим ритмом постукивающими по улице.
Неужели можно быть настолько удовлетворенным, что манеры становятся безмятежными, без всякого гнева и протеста? Может быть, можно и ему остаться в таком месте навсегда? Что он умеет делать? Может быть, ему удалось бы раздобыть какую-нибудь одежду и стать разукрашенным швейцаром. Нет, даже это невозможно. Чтобы повыситься до швейцарского швейцара, надо всю жизнь работать, заводить неприятные знакомства. Даже и в этом случае арабская одежда была бы слишком кричащей. Почему никто никому никогда не кричит?
Сегодня бюджет нарушен, но он все же позволил себе роскошь еще одной чашки кофе. Швейцарский кофе хороший, даже чуточку страстный, но он, конечно, не вызывает тех чувств и ощущений, что арабский. Он опустошил тарелки. Чарльза Маана нет.
Чарльз был верным другом и союзником. С ним не надо было думать о хитростях и обманах, грязных делишках. Какую оценку они заслужили? Без них конференция была бы чистым фарсом. Они вынуждали главные арабские делегации к всякого рода уклончивым маневрам, публичным обещаниям, а иногда и к смущению. За это их невзлюбили.
По мере того, как тянулась конференция со всей ее тщетностью, Чарльз все больше склонялся к дискуссиям с христианскими учреждениями. Христиане были вне досягаемости арабов, и те не могли ни помешать, ни принудить, ни обойти. Точной переписи беженцев не было, но кто-то предположил, что христиане составляют около десяти процентов населения лагерей, и их можно спасти. С благословения Ибрагима Чарльз сделал выбор в пользу христианского варианта.
Наблюдатель из Ватикана монсиньор Гренелли со второй недели присутствовал в Цюрихе и доверительно сообщил Чарльзу, что послал своему начальству благоприятный доклад.
